боялась пропустить хоть слово.
— Товарищи! — торжественно начал Митька и, не выдержав, зачастил, посыпал горохом: — Давай, ребя, все по домам — и сидеть тихо. Никому ни слова. А завтра эт-та… как его… как только пастухи пригонят коров на утрешнюю дойку — все сюда, понятно? Тётя Маша пойдёт доить коров, а мы… эт-та… как его… пушку быстро перекатим на берег и замаскируем. Пусть она, эт-та, думает, что мы разобрали, — и он первый захохотал, донельзя довольный своей придумкой.
10. Смелый замысел, или авоська
— Юлька, слушай, — горячо зашептал Ким, когда «кладбище» опустело, — я такое придумал… такое… Мы её утащим!
— Кого её?
— Пушку! Вот здорово будет, правда?
— Отлично! — обрадовалась Юлька, ещё не совсем понимая, каким образом они смогут её утащить.
— Прибегут приборовские утром, а пушечка-то тю-тю! — продолжал Ким. Узкие, словно прочерченные куском угля глаза его возбуждённо светились. — Эге-гей! Они думают, что мы дураки, а они сами лопухи! — он схватил Юльку за плечи и завертелся вместе с нею в диком, воинственном танце.
— Ага! — кричала Юлька, забыв о всякой осторожности. — Лопухи, лопухи, лопуховичи!
— Ястреб-то, Ястреб! Ох, и взовьётся, когда узнает! — хохотал Ким. Он взмахнул руками и в изнеможении повалился на траву.
— А Митька? Митька, наверное, в обморок упадёт! Вот, а вы ещё не верили… хорошо, что я увидела… — тяжело дыша, сказала Юлька и уселась рядом с Кимом. — А как же мы её утащим?
Ким перевернулся на живот и, сорвав травинку, прикусил её крепкими желтоватыми зубами.
— Ночью…
— Как ночью? Кто же нас отпустит?
— А мы здесь подождём, пока стемнеет, и спрашиваться ни у кого не надо будет, — спокойно отозвался Ким. — Чем здесь плохо?
— Да-а… Мама знаешь, как тогда Гошку ругала, когда вы в плен к Ястребу попали и поздно пришли домой? Даже никуда ходить ему не разрешила…
— Сдрейфила? Эх ты… меня, думаешь, по головке гладили? Мать прямо с поезда — и за веник, так уходила, до сих пор бока чешутся, а потом сама же примочки на синяки ставила… Грозит к бабушке в Ленинград отправить…
— Подумаешь… Я бы хотела в Ленинград — там цирк, кукольный театр… жаль, что у нас там бабушки нет…
— А по мне, так здесь куда лучше, — решительно объявил Ким, — делай, что хочешь, и ничего тебе не говорят: мать целые дни на работе… сегодня опять весь вечер в университете просидит… А в Ленинграде у меня знаешь какая бабушка, ого! — Ким сморщил нос, вытянул губы трубочкой и затянул тонким, расслабленным голосом, словно у него болел живот: — «Кимушка, не бегай, бегать неприлично! Кимушка, не клади локти на стол… Кимушка, воспитанные мальчики громко не смеются…» Тьфу! Не по мне такая жизнь!
Юлька рассмеялась, уж очень смешно Ким передразнил бабушку, и, придвинувшись к Киму, серьёзно спросила:
— Ким, вы теперь на всю, всю жизнь здесь останетесь?
— Наверное, а что?
— Так, — вздохнула Юлька. — Мама всё время говорит, что ей уже здесь надоело, что она совсем язык забыла…
— Ничего себе — забыла! — возмутился Ким. — На перемене поймает, как начнёт лекцию читать — до самого звонка хватит! Забыла…
— Чудной какой! — снисходительно усмехнулась Юлька. — Она же не про наш говорит, а про английский…
— Моя мать тоже английский знает, а не плачет… Даже агроному какие-то там статьи переводила… Подумаешь, забыла… Если знаешь — не забудешь!
— Ну да! Много ты понимаешь. Агроном к моей маме тоже приходил, только она не смогла… Она не какой-нибудь язык знает, а художественный!
— Художественный свист! — фыркнул Ким.
— Сам ты свист!
— А что, не свист, да? Если язык знаешь — что хочешь переведёшь.
— А вот и нет!
— А вот и да!
Юлька вскочила, враждебно глядя на Кима, и отряхнула от земли сарафан.
— Можешь оставаться, а я пошла.
— Ты чего? — Ким приподнялся на локте и удивлённо посмотрел на Юльку.
— Ничего. Мне домой пора, — обиженно поджав губы, сказала Юлька, не глядя на Кима.
— Домой? А как же пушка?
Юлька с деланным равнодушием пожала плечами:
— Мне-то что?
— Как что? — Ким озадаченно сел. — Как что? Мы же вместе хотели… Ты что, обиделась?
— Ничего не обиделась, — сердито сказала Юлька, по-прежнему не глядя на Кима, — бывают же такие люди на свете… сами не знают, а сами говорят…
— Вот чудная! Пошутить и то нельзя — сразу в бутылку полезла!
— И не полезла!
— Нет, полезла! Что, я не вижу, что ли? — сказал Ким и спохватился, видя, что Юлька снова вот-вот надуется и ещё, чего доброго, в самом деле уйдёт! А тогда вся задуманная операция провалится.
— Ну ладно, ладно, не полезла, — примирительно сказал он и потянул Юльку за подол сарафана, — сядь, не маячь на виду… И что вы за народ такой, девчонки, всегда только про себя думаете, а про дела ни капельки.
— А вот и нет, — упрямо сказала Юлька и села, аккуратно натянув на голые колени сарафан. — И долго мы ещё здесь сидеть будем?
— Нет. Ещё немного, — спокойно сказал Ким, не обращая внимания на обиженный тон Юльки. — Скоро солнце совсем сядет, тогда…
Ребята замолчали. Ким снова перевернулся на живот и, подперев руками голову, рассеянно смотрел вдаль, обдумывая предстоящее дело.
Красная горбушка солнца медленно тонула в реке, гоня вниз по течению багровые волны. Тёмный остроконечный бор по обеим сторонам реки сумеречно загустел и сдвинулся, тесня избы обеих деревень к обрывистым берегам.
Ким поёжился.
— Холодновато делается, — сказал он. — Давай беги-ка за Гошкой. Сколько ещё можно ждать?
Юлька облегчённо вздохнула. Ей давно уже надоело сидеть молча, с обиженным видом.
— А зачем Гошка? Мы вдвоём, что ли, не сможем?
— В том-то и дело! Пушка видала из чего? Эти фановые трубы ужасно тяжёлые. Давай скорее — я здесь пока подежурю, мало ли что. Дуй прямо через мост — никто не увидит, все давно уже по домам сидят.
Возле своего дома Юлька замедлила бег и осторожно открыла калитку. Свет горел только в большой комнате. Значит, отец ещё не вернулся с работы. Сейчас у него в мастерских работа. Посевная. За три года жизни в совхозе Юлька научилась с уважением относиться к этому слову. Недаром, когда идёт посевная, отец иногда даже ночует в мастерских, если какой-нибудь трактор или сеялка выйдут из строя. Анна
