станем. А коль отвернется удача, стыдиться за меня вам не придется. Прошу только об одном: надругательства не допустите. Увидите, что не уйти нам, лучше сами убейте.
И так благородна была она в своем возвышенном порыве, что я не стал убеждать девочку в том, будто бы достоинство правителя не в безудержной храбрости, а в наличии ума и умении им пользоваться. Тем более что до спасительной мельницы и до принятия решения было еще далеко.
Менее восприимчивый Лукаш только хмыкнул. Приняв решение за всех, я превратился в его глазах из благодушного здоровяка в человека, готового нести ответственность не только за собственную судьбу, но и за тех, кто рядом. Очевидно, почувствовала это и баронета, потому что подчинилась без возражений. Но, сделав попытку подняться, чего-то завозилась и уселась обратно.
– Зацепилась, – произнесла чуть извиняющимся голосом.
Лукаш поспешно бросился на помощь Анжелине, присел у бревна, высматривая вредный сучок, но вдруг резко отпрянул и побледнел так, что я заметил это даже ночью.
– Т-там… – Дрожащий голос парнишки не оставлял сомнений, что происходит нечто весьма неприятное.
Я шагнул ближе, нагнулся, вгляделся и сам едва сдержал восклицание. Из земли, наподобие свекольной ботвы, вылезала пара человеческих рук. При этом одна из них уже крепко сжимала в кулаке подол платья баронеты, а вторая шарила вокруг, явно желая найти, за что бы ухватиться, чтоб выдернуть на поверхность остальную часть тела. Эфес завещанной мне Вернигором сабли будто сам прыгнул в ладонь. И раньше, чем кто-либо из моих спутников успел что-то понять, я взмахнул лезвием крест-накрест, обрубая излишне активную «растительность» по локоть.
Взвизгнув, так что в радиусе нескольких миль все зверье шарахнулось по норам, баронета одним прыжком взлетела в седло и пришпорила лошадь. К счастью, в нужном направлении. Следом за ней поспешил Лукаш, ну и я не стал задерживаться возле «рукотворной» грядки. Мало ли что на ней еще произрастет?…
Как только испуганные неожиданным происшествием беглецы скрылись в ночи, из прилегающих к развалинам кустов на открытое место выбрались три дюжих мужика. Они были одеты в сшитые из мятой оленьей шкуры свободные куртки, каждый с тяжелой рогатиной в руке, луком и колчаном за спиной.
– Ну, а теперь, Мухомор, – пробурчал здоровяк с чрезвычайно спутанной копной волос, небрежно пиная носком растоптанного лаптя подвернувшийся под ногу обрубок руки. – Объясни нам, отчего ты вдруг решил отпустить добычу, взять которую было проще, чем водицы испить?
– Да, – более требовательным тоном поддержал его второй, самый меньший ростом из троих, недовольно сплевывая сквозь редкие зубы. – Объясни, нам!
– Гнездо, ты ползущую в траве гадюку со скольких шагов сумеешь расслышать? – спросил вместо ответа Мухомор, вытирая рукавом потное рябое лицо.
– Шагов с десяти… – пожал могучими плечами тот, озираясь вокруг. – От того зависимо, на чем трава растет. Меж камней, это одно, песок или сухая листва – иное дело. А что?
– А ты, Щерба, можешь отличить свист моей стрелы от чужой?
– А то… – ухмыльнулся «мелкий». – Скажу даже, пустил ты ветры перед тем как выстрелить, от натуги, или – сдержался…
– Значит, со слухом у вас все в порядке?
– Со слухом, нюхом и злостью… – огрызнулся за обоих Щерба. – Не тяни за хвост, Мухомор!
– Мне просто непонятно, что с вашими ушами сейчас произошло, если никто не услышал, куда собирались податься беглецы? – недоуменно пожал плечами тот.
Оба его товарища переглянулись, все еще не понимая, к чему тот ведет.
– Малой молвил, – стал припоминать Щерба, – что у деда Мышаты их не найдут… Значит, они на Дивную Мельницу поскакали?
– А-а, – понимающе протянул Гнездо, с уважением поглядывая на сообразительного Мухомора. – Тогда пусть… Вечного Мельника даже Батяня опасается… Не-е, чур меня, с гостями Мышаты связываться себе дороже. И как ты только успел сообразить?…
– Голова, – похвалил старшего брата и кусачий Щерба. – Хотя жаль, конечно… Очень уж ладная одежка ускакала. Дорогая, наверное…
– Сказал бы сразу: девка понравилась… – уел холостого брата давно остепенившийся Мухомор. – Ты от того, Щерба, и оглох, что все на нее пялился…
– Кони у них знатные, – вздохнул тихонько Гнездо.
Здоровяк всю жизнь передвигался исключительно на своих двоих, да в лесной пуще и нельзя иначе, но испытывал необъяснимую страсть к лошадям.
– Кто о чем, а вшивый о бане… – сплюнул наземь Щерба и промолвил: – Пошли, что ли? Больше ничего не высидим…
Трое леших повернулись спиной к тракту и совершенно бесшумно растворились в глухой чаще. А ничего не подозревающие и чудом уцелевшие беглецы тем временем продолжали свой путь сквозь поутихший, но не прекратившийся ливень, и еще до рассвета копыта коней простучали по запруде у лесной мельницы.
Глава 5
Несмотря на полное безветрие, при котором не трепетал даже самый мелкий листик, синее полотнище штандарта с изображением книги, циркуля и лупы не свисало с флагштока бессильным лоскутом, а гордо реяло над плоской крышей немного странного каменного сооружения, оседлавшего вершину горы Угрюмой.
Этот шедевр архитектурного искусства, образованный поставленными в кольцо несколькими зданиями, связанными между собой крытыми балконными галереями, на официальных географических картах обозначался как «Оплот Равновесия Силы». А между людьми, не осведомленными в картографии, именовался попросту Оплотом или Кругом хранителей. С добавлением имени последнего Мастера. Единственное жилище белых чародеев, отказавшихся от активного использования магии во имя сохранения мира и ревностно следящих за поддержанием порядка вещей во всем Зелен-Логе.
Здесь, в Оплоте, они самосовершенствовались, занимались науками, вели летопись, а в Академии воспитывали новых хранителей, лекарей и старост. Поэтому если и удивился бы путник, видя, как над окутанным таинственностью и легендами местом в безветренный летний вечер гордо реет штандарт Оплота, то покивал бы лишь значимо головой и направился дальше, убежденный, что удостоился увидеть еще одно подтверждение могущества хранителей. Хотя все объяснялось не применением Силы, а воздействием на легкую шелковую ткань восходящих потоков воздуха, нагретого от раскаленной за день кровли. К сожалению, наглядные, но непонятные явления производят на людей более сильное впечатление, чем вещи гораздо более сложные и судьбоносные, но не сопровождаемые громом с молниями.
Мастер Остромысл любил летние ночи. Особенно с тех пор, как тело почти полностью перестало подчиняться своему хозяину и единственной его утехой остались глубокие размышления, а также книги и рукописи.
Особенное удовольствие его изощренному уму доставляли последние дневники Драголюба, известного феноменальным умением логически обосновать почти любую абракадабру. А уж темы, содержащие в себе хоть малую толику здравого смысла, в его изложении мгновенно приобретали вид неоспоримой истины, иной раз путем различных умозаключений возводясь едва ли не в ранг аксиом. И чем ближе Драголюб был к безумию, впоследствии сведшего мудреца в могилу, тем стройнее и непререкаемее становились его обобщения.
Остромысл тяжело вздохнул. Да, пресловутый и треклятый Запрет! И хоть Мастер понимал, что это ограничение – единственный способ удержать в заточении Темна и спасти мир от вторжения Хаоса, легче больному старцу, умеющему одним мановением руки призывать ливень или успокоить ураган, от этого не