ряд, где монахи торговали Николаем-Чудотворцем и Всемилостивым Спасом, но тут подоспели Демьяновы дружки. Навалились на Гурейку, содрали сапоги и кафтан. Посадский понуро побрел по Калачному ряду. Торг смеялся, улюлюкал. Но не успел Гурейка отойти от храма, как дорогу ему преградил дюжий пекарь в гороховой чуйке.
– Ты что ж, остолоп, кафтан-то отдал, а? – истошно заорал он, потрясая кулаками. – Ты ж мне за калачи задолжал. Мне надлежало с тебя кафтан сорвать. Мне!
– Не гневи бога, Митрич. Аль не видел? Силком взяли.
– Мой кафтан, остолоп! – взревел пекарь и подмял под себя Гурейку. Отволтузил, напинал под бока и потащил в Съезжую.
Глава 12 МОРЕ ТИННОЕ
Обогнув Митрополичий двор, Иванка пошел мимо Архиерейского сада, обнесенного дубовым частоколом, а затем пересек владычное кладбище, где покоились иноки Григорьевского монастыря.
Вышел на берег реки Пижермы, где стояла деревянная церковь Бориса и Глеба. Здесь начались избы Рыболовной слободки. На плетях и заборах сушились сети, бредни и мережи, пахло сушеной и свежей рыбой.
Открылось озеро, тихое, спокойное, простиравшееся вдаль на много верст.
«Да это и впрямь море. Не зря Васюта хвастал. Экий простор! Берегов не видно», – залюбовался озером Болотников.
У причалов, с вбитыми в землю дубовыми сваями, стояли на якорях струги и насады, мокшаны и расшивы; среди них возвышалось огромное двухъярусное судно с резным драконом на носу.
«Нешто корабль?» – подивился Иванка. О кораблях он слышал только по рассказам стариков да калик перехожих.
– Что, паря, в диковину? – услышал он подле себя чей-то веселый голос. Обок стоял чернобородый мужик с топором на плече.
– В диковину, – признался Иванка. – Впервой вижу.
– Выходит, не ростовец? А мы-то всяких тут нагляделись. Этот из Хвалынского моря приплыл, товаров заморских привез. У нас купцы, брат, ухватистые… Вишь мужика в зеленом кафтане? У струга с работными лается. То Мефодий Кузьмич, купец гостиной сотни. Нонче в Астрахань снаряжается.
– В Астрахань? – заинтересованно переспросил Болотников.
– В Астрахань, милок. Ну, бывай, тороплюсь, паря. Избу надо рубить.
– Погоди, друже. Совет надобен.
– Сказывай.
– Пришелец я. Без денег, гол, как сокол. К кому бы тут наняться?
Мужик с ног до головы оглядел парня, а потом увесисто – рука тяжелая – хлопнул Иванку по плечу.
– Могутен ты. Такому молодцу любая артель будет рада. Ступай к Мефодию. Сгодишься.
Мужик зашагал в слободку, а Иванка спустился к берегу. Мефодий Кузьмич стоял возле сходней и поторапливал работных:
– Веселей, веселей, мужики!
Работные таскали в насад тюки и кули, катили по сходням бочки. Сюда, к стругам, то и дело подъезжали подводы с товаром. Возницы шумели, покрикивали друг на друга.
На сходни ступил мужик с тюком, да, знать, взвалил ношу не по силе, зашатался, вот-вот свалится в воду.
– Держись! Держись, свиное рыло! Загубишь товар! – закричал Мефодий Кузьмич.
К работному подоспел Иванка. Подхватил тюк, играючи вскинул на плечи и легко пошагал по настилу. Отнес в трюм насада, вернулся на берег.
– Кто таков? – шагнул к нему купчина.
– Богомолец я. Пришел в Ростов святым мощам поклониться, – схитрил Иванка.
– Богомолец? Аль зело грешен, детинушка? – глаза купца были веселыми.
– А кто богу не грешен да царю не виноват?
– Воистину… Однако ж, выкрутиой ты. Получай деньгу!
– Потом отдашь.
– Это когда потом?
– А к вечеру. Товару у тебя, вишь, сколь навозили.
– В работные хочешь?
– Хочу, хозяин. Застоялся, как конь в стойле.
Купец подтолкнул Иванку к тюкам.
– Затейлив ты, детинушка. Беру!
До самых сумерек заполняли насад. Укладывали в трюм сукна, кожи, хлеб в кулях, стоведерные бочки с ме-дами, меха, воск, сало, лен, пеньку, смолу, деготь… Насад был просторен, вмещал десятки тысяч пудов груза.
Купчина не обидел, заплатил Иванке вдвойне.
– Может, обождешь к богу-то? Горазд ты, парень, на работу. Пойдем со мной в Астрахань.
– Пошел бы, хозяин, да не один я. С содругом.
– Стар ли годами твой содруг?
– А навроде меня. И силушкой бог не обидел.
Купчина на минуту призадумался: лишних людей ему
брать не хотелось, но уж больно парень молодецкий, за троих ломил. А ежели и содруг его так же ловок.
– Ладно, пущай приходит. Да не проспите. Спозаранку выйдем.
Болотников возвращался на Покровскую довольным: сбывались думы. До Ярославля два дня ходу. А там Волга, глядишь, через три-четыре недели и до Дикого Поля доберешься.
В избе деда Лапотка тускло мерцал огонек. Иванка открыл дверь и застыл на пороге. В избе было людно, на лавках и на полу сидели нищие и калики перехожие. Были во хмелю, бранились, тянули песни. Дед Лапоток сидел в красном углу и бренчал на гуслях. Шестака в избе не оказалось.
– Где Васюта, старче?
Лапоток не отозвался, он, казалось, не слышал Болотникова. Перебирая струны гуслей, повернулся к сидящему обок нищему.
– Подай вина, Герасим.
Нищий подал. Лапоток выпил и вновь потянулся к гуслям. Болотников переспросил громче:
– Где Васюта, отец?
– Ушел со двора твой сотоварищ, – ответил за деда Герасим. – Видели его после обедни на Рождественской. Брел к озеру… Испей чару, парень.
– Не до чары, – отмахнулся Болотников и вышел на улицу. Темно, пустынно, глухо.
«Куда ж он запропастился? – подумал Иванка. – Ушел днем, а теперь уже ночь. Ужель в беду попал?»
На душе стало тревожно: привык к Васюте, как-никак, а побратимы стали. Жизнью Васюте обязан.
Мимо изб дошел до перекрестка. Путь на Рождественку был перегорожен решеткой, возле которой прохаживались четверо караульных с рогатинами. Завидев Болотникова, караульные насторожились, подняли факелы.
– Пропустите, братцы.
Мужики, рослые, бородатые, надвинулись на Иванку, он отступил на сажень. Ведал – с караульными шутки плохи.
– Не по лихому делу, – поспешил сказать. – К озеру пройти надобно.
