внутриполитических вопросах, как только представляется возможность сообща запустить руку в золотой мешок колоний.
На длинных столах разложены географические карты. Маркиз отмечает какой-то пункт на карте и говорит:
— Вот тут на Цейлоне, в Хенератгоде, мы в свое время организовали специальный ботанический сад по разведению каучуконосов. Здесь можно сначала выращивать саженцы, а затем, когда они окрепнут, рассылать их в другие места.
— Например, в Калькутту, Сингапур, Парадению, а также и в Сурабаю, — говорит Клементс Маркхэм и добавляет, усмехаясь: — Господа ученые, как водится, не согласятся с нами, — в его словах сквозит уверенность человека, который много поездил по свету, опубликовал целый ряд серьезных географических сочинений и сумел в 1860–1861 годах вопреки предсказаниям некоторых ботаников натурализовать в Индии вывезенное из Перу хинное дерево.
Оглядывая высокие стеллажи, занимающие три стены и заполненные канцелярскими принадлежностями, картами и папками с документами, Клементс Маркхэм на секунду вспоминает о собственных научных исследованиях, которые двадцать шесть лет спустя принесли ему пост секретаря Королевского географического общества и привели его сюда, в эту комнату.
Маркиз подошел к окну, раздвинул занавески и смотрит на Уайт-холл, на огромное серое здание парламента.
Потом он медленно возвращается к столу и говорит, окидывая взглядом карту:
— Малакка! Стрейтс-Сетльмент, Сингапур.
— Северное Борнео, — прибавляет Маркхэм.
— А Индия! А Бирма и Ассам! Под гевею можно занять площадь в шесть раз большую, чем наши острова!
— Милорд, вы политический деятель, — возражает Маркхэм с чрезвычайно серьезным видом, — а потому позвольте мне спросить вас, каким образом вы намереваетесь привести этот дальновидный план в соответствие с заверениями ее величества, обещавшей сохранить независимость туземных князей в Индии? Ведь часть районов, пригодных под плантации, является собственностью этих князей, которые в результате осуществления нашей операции, несомненно, окажутся в зависимости от английских торговых компаний.
— Ну, это уж моя забота, — отвечает маркиз, вздыхая. — Так мы договорились?
— Да.
— В таком случае пусть сэр Джозеф Хукер уведомит этого своего Викхэма. И будем надеяться на успех!
Клементс Маркхэм, убежденный поборник либеральных реформ, и маркиз Солсбери, второй лидер английских консерваторов, понимающе кивают друг другу.
6
— Ты с ума сошел, Джордж! — восклицает Роберт Даллье и, прекратив бегать по конторе, останавливается перед братом. — Извини, пожалуйста! Но ты только подумай, какая это сумма! Ведь надо уплатить за четыре с половиной тысячи акров! И чего ради?
— Да, но я не собираюсь немедленно покупать их, — сердито возражает старший брат. — Мой партнер согласен повременить с заключением сделки еще четыре, а если понадобится, то и шесть месяцев. Но я хочу решить вопрос в принципе.
— Вот именно! Если бы только речь шла о том, чтобы заложить плантацию, пусть даже очень большую, — хорошо, я не возражаю. Но зачем тебе понадобилось доставать это дерево из Америки, когда на Цейлоне, на Борнео и даже на самой твоей Малакке в изобилии растет смоковница?
Они стоят лицом к лицу — спокойный, снисходительно улыбающийся Джордж и его младший брат Роберт, взбешенный, покусывающий кончики светлых усов.
Этот конфликт назревал уже давно. Еще в середине минувшего года Джордж впервые обмолвился о своем плане, но Роберт сразу отнесся к нему отрицательно. Он и впоследствии встречал в штыки каждую попытку Джорджа заговорить на эту тему, и тот счел самым разумным до поры до времени вообще воздерживаться от подобных бесед. Но сегодня Джордж получил из Кью известие о том, что в Сантарен наконец послано долгожданное, указание действовать, поэтому пришлось завести этот разговор с Робертом.
Он спрашивает:
— Значит, ты не согласен с моими доводами?
— Я не хуже тебя знаю, что паракаучук выше качеством, чем наш индийский! Но разве индийский каучук стал от этого пользоваться меньшим спросом? Ведь его покупают вот уже шестьдесят лет? Да и вообще! Мы слывем лучшей фирмой по производству резиновых изделий! У нас способные руководители! Что нам за нужда добывать каучук своими силами?
— Это было бы не так уж плохо, — замечает Джордж. — Мы расширили бы дело и назначили бы еще одного или двух директоров.
— Но почему ты так настаиваешь на этой проклятой гевее? Ведь ты же сам говоришь, что первые семь-десять лет она не будет давать каучук! Значит, придется семь, а то и десять лет нести одни сплошные расходы, корчевать лес, фрахтовать суда, строить на месте добычи фабрику — иначе как на фабрике широкое производство сырого каучука не организуешь. Тебе придется подыскивать помощников-ботаников, нанимать рабочих, обучать и оплачивать сотни туземцев и потратить на это не меньше семи лет! А потом что?
— А потом все это окупится с лихвой.
— Собираешься конкурировать с бразильским паракаучуком?
— Почему бы и нет?
Роберт отступает на шаг, с сомнением оглядывает брата.
— А качество? Доброе имя? А традиции? — спрашивает он. — Уже столетие весь мир покупает каучук в Бразилии…
— Я добьюсь такого же качества, — перебивает его Джордж. — А возможно, и лучшего! За моими деревьями будут ухаживать люди, прошедшие специальную подготовку, а в Бразилии хищническая добыча ведет к уничтожению гевеи. Добрая слава? Традиции? Их легко можно создать!
— Неужели ты надеешься предложить более низкие цены?
— Подумай сам! — произносит Джордж серьезным тоном. — Я буду нести непроизводительные расходы семь, скажем, даже десять лет. Но мои рабочие будут жить рядом с плантацией. Бразильским сборщикам приходится совершать бесконечные переходы и переезды на лодках, чтобы разыскать нетронутые деревья, то есть только для того, чтобы добраться до сырья. Потом им предстоит не менее долгий обратный путь. Таким образом, каждый сборщик ежегодно теряет впустую несколько месяцев. Все это время людям нужна пища, многие заболевают в пути, приходится заботиться о новых рабочих, чтобы возместить уменьшение добычи. И чем больше деревьев попадает под нож сборщиков и гибнет, чем дольше приходится искать новые, тем быстрее растут эти непроизводительные расходы. Так почему бы мне не
