присаживается возле распростертого на земле Пандаба и начинает растирать растения между двумя плоскими камнями. Смазывает выдавленным из трав бесцветным соком окровавленную спину Пандаба.
Проходит много дней. Раны нестерпимо горят и очень медленно затягиваются.
Однажды ночью Пандаб вдруг вскрикивает, вскакивает и бросается из хижины к опушке леса. Попадает на то место, где с прогалины уходит в джунгли тропа, и стремглав бежит в кромешную тьму.
Продирается сквозь чащу, не замечая бурелома, перепрыгивая через поваленные деревья. Выбегает на другую тропу, потом на третью. Не видит, что лес остается позади и перед ним открывается длинная, смутно сереющая в темноте дорога, пересекает ее, несется по небольшим полям, мимо хижин, по влажной траве, вдоль канав и каналов.
Из-за далеких гор взошла луна.
Огромная и багровая, она словно зацепилась за ветку тикового дерева и заливает все вокруг своим кровавым светом.
Внезапно Пандаб останавливается. Боль раздирает его легкие. Он растерянно озирается и видит кругом тени — темные стволы и изящные кроны кофейного дерева.
До него доносится собачий лай. Он медленно бредет дальше и вскоре замечает длинное здание, в котором горит свет, слышит человеческие голоса, крики.
В дверях дома появляются две фигуры, за ними следует третья: белый человек со светлыми щетинистыми волосами и седыми усами.
— Лихорадка… — успевает вымолвить Пандаб и падает ничком под ноги малайцам.
Белый подходит поближе.
— Ах, дьявол! Да у него и впрямь лихорадка, — говорит он, взглянув на неподвижное тело.
Потом ворчит сквозь плотно сжатые зубы:
— Откуда это его черт принес такой глубокой ночью?
И приказывает малайцам:
— Тащите его в дом! Живо!
13
Эмери Шаутер возвращается в свою комнату. Здесь сидят Робертс и ван Ромелаар — в той же позе, что и вечером, когда они приехали сюда и расположились за этим столом.
Они встречают Шаутера вопросительными взглядами. Тот отмахивается.
— Ничего особенного. Всего-навсего какой-то темнокожий бродяга. Не знаю, какой ветер занес его сюда. Больной! Мои парни отволокли его в кухню.
Он подсаживается к своим гостям, достает обкусанную трубку и начинает набивать ее табаком. В свете керосиновой лампы его пальцы отбрасывают на поверхность стола огромные мечущиеся тени. Стенные часы в деревянном футляре тикают громко, со скрипом. Робертс, прикрывает рукой рот, зевает.
— Значит, все в порядке — так? — спрашивает ван Ромелаар таким тоном, словно продолжает незаконченный разговор.
Шаутер зажигает над керосиновой лампой клочок бумаги и прикуривает, затягиваясь с такой силой, что в старенькой трубке слышится шипение и треск.
— Я же вам говорю! Союз плантаторов будет выступать за нас. Вот тут-то губернатору придется несладко! В комитете все страшно злы на него. Они зададут ему жару! Ну, а тогда, — добавляет он, на минуту вынимая изо рта трубку и злорадно усмехаясь, — тогда посмотрим, что запоют эти фантазеры!
— Гм! С Даллье не так просто будет справиться.
— Он три дня назад уехал в Лондон, — замечает Шаутер.
— Говорят, в последнее время Браун стал что-то слишком часто околачиваться у него. Это вызывает разные толки.
Шаутер сидит, угрюмо уставившись в пространство.
— Да, похоже, что и Гопкинс с Паркером, — продолжает Робертс, — тоже не очень-то держат нашу сторону. А Паркер якобы даже публично заявил, что ему вся эта затея с каучуком совершенно безразлична!
— Ну и пусть убираются ко всем чертям! — взрывается Шаутер.
Ван Ромелаар поддерживает:
— Нам таких не нужно!
— Но если когда-нибудь мы им понадобимся, — прибавляет Шаутер, — пусть на нас не рассчитывают! Дудки!
Стекло лампы вдруг начинает слегка дребезжать в бронзовой оправе. Огонь мигает. Пол мягким движением вздымается под ногами, а деревянные стены трещат. Собеседники разом вскакивают, в беспокойстве смотрят друг на друга, прислушиваются.
— Проклятые толчки! — говорит Робертс, через некоторое время вновь обретя присутствие духа. — Живешь и боишься, что дом рухнет тебе прямо на голову, как получилось полтора месяца назад в Салангоре на нескольких плантациях. Ну и страна!
— На этот раз обошлось, — перебивает его Шаутер. — Садитесь!
Робертс отказывается.
— Моя старуха и так устроит мне скандал, что я явлюсь так поздно! Ты как, Ромелаар, едешь со мной?
— Ну, как хотите, — ворчит Шаутер, увидев, что голландец не прочь последовать примеру Робертса. — Пойдемте, я провожу вас.
Экипажи стоят позади особняка. Рядом с ними, сидя на корточках, дремлют кучера. Робертс расталкивает их. Малайцы взбираются на свои сиденья и зажигают факелы. Плантаторы прощаются друг с другом.
— Хорошо, что ты рассказал нам, — обращается ван Ромелаар к Шаутеру.
Тот отвечает:
— Теперь вы в курсе дела.
Стук колес затихает вдали. Шаутер идет обратно в дом, приводит в порядок кое-какие бумаги, прячет их и переступает порог небольшой комнатушки, где обычно спит.
Подле железной кровати сидит стройная малайка. Девушке едва шестнадцать лет. Глянув в ее черные глаза, заблестевшие при свете свечи, он вяло машет рукой.
— Можешь идти!
Молча она выходит из комнаты. Он кричит ей вслед:
— Погаси там свет!
Потом, постукивая о подоконник, выбивает из горячей от беспрерывного курения трубки остатки табака, кладет ее на место и начинает раздеваться.
14
Уже семь дней, как Пандаб живет на этой плантации. Он лежит в углу просторной кухни, в которой хозяйничает малайка. Как только его принесли, она сразу дала ему циновку и теперь все время заботится о нем, кладет ему мокрые повязки на лоб, поит его лимонным соком, кормит и следит, чтобы никто его не беспокоил.
Постепенно силы начинают возвращаться к Пандабу. Навестившему его Шаутеру он заявил, что пришел сюда в поисках работы. Шаутер только недоверчиво взглянул на него, но не выгнал с плантации.
