— Я, дяденька… я… — начал Толька, но вдруг угрожающе промычал и выпустил изо рта мощную, как из брандспойта, струю.
Командир, чертыхнувшись, едва успел отскочить.
Кто-то из экипажа сбегал к озерку, лежащему в ложбинке, и принес Тольке ведро воды. Он несколько раз окунул в ведро голову, по-собачьи стряхивая воду. Малость полегчало. Затем поднялся, с ужасом пробормотал: «Ой-ёй-ёй!..» — и брезгливо оттянул кончиками пальцев штаны на тощем заду. С такой брезгливостью вынимают из мышеловки за хвостик дохлую мышь.
— Осрамился, что ль? — поинтересовался командир.
— Ага… — сконфуженно подтвердил Толька и враскорячку заковылял к озерку.
Там он разделся догола, гадливо сморщившись, швырнул техасы и трусы в прибрежные кусты, затем тщательно вымылся и окунулся. К вертолету он пришел, как индеец, в набедренной повязке, сделанной из яркой ковбойки. Командир принес ему огромного размера замасленный летный комбинезон. Толька облачился в комбинезон и стал похож на птенчика, который пытается выглянуть из гнезда, или на пойманного диверсанта с карикатуры.
— Дяденька, может, вы никому не скажете? — с надеждой спросил он командира. — Ведь все обошлось… Ну прокатиться захотелось!
— Дисциплина у нас военная, молчать я не имею права. — Командир, в отличие от своих подчиненных, глядел на Тольку без улыбки. — Доложу все, как было.
— Вышибут… — вслух подумал Толька. — На БАМе нет нехватки в рабочей силе. В одной Москве, говорят, несколько сот тысяч заявлений лежат…
— Вышибут — и правильно сделают, — жестко отозвался командир и коротко приказал: — Все в машину.
Толька и командир поднимались по спущенной из багажного отделения лестнице последними. Командир, поставив ногу на перекладину, вдруг резко обернулся. Веко левого глаза нервно дергалось. Трудно определить, что сейчас выражал его взгляд: гнев, растерянность…
— Жизнь у нас одна, щенок, ты понимаешь это?.. — Он схватил Тольку за грудки и притянул к себе. — Мне под шестьдесят, а я жить хочу так, как никогда не хотел… Посмотри вокруг, ублюдок ты этакий. Тайга шумит. Птицы поют. Солнышко так ярко светит. И все это не для тебя. Ты — мертвец, червей кормишь.
Все это Толька понял раньше, когда болтался в вагончике. Но ответил он по привычке, по инерции беспечно:
— Да, вообще-то жизнь прекрасна и удивительна…
Командир расстегнул форменный китель, выдернул широкий брючный ремень. Так же молча рывком, с треском сорвал с Тольки комбинезон.
— Чегой-то вы?.. — испуганно спросил Толька, опустив книзу сцепленные руки.
Еще рывок — и Толькина голова, как тисками, зажата между коленями командира. Затем раздались хлесткие удары и нечто похожее на поросячий визг…
У начальства на стройке не было выходных дней. Свет в длинном здании управления горел в субботу, воскресенье, вечерами, даже ночью. Командир экипажа провел путавшегося в широком комбинезоне, как в казацких шароварах, Тольку прямо в кабинет начальника управления. Иннокентий Кузьмич был не один. За широким двухтумбовым столом с откидными полками с ним сидел Дмитрий и главный инженер поезда.
Командир коротко доложил начальнику управления о ЧП и вышел. Толька стоял, опустив голову, и шмыгал носом.
Иннокентий Кузьмич снял телефонную трубку, назвал номер коммутатора.
— Здравствуй. Гроза, — отрывисто сказал он в трубку. — Приказываю: монтера пути Груздева с завтрашнего числа уволить по статье «47-г». Да, да, за хулиганство.
Трубка с треском легла на рычаг. Толька знал, каков будет исход, но такого никак не ожидал.
— Между прочим, — воинственно и со свистом вытерев нос, сказал он, — я никому по уху не съездил. За что ж тогда «волчья статья»?
— Ты хуже хулигана, — объяснил Гроза. — Мог убить экипаж и загубить вертолет. Мог убить себя, а я по твоей милости в тюрьму бы на старости лет угодил.
— Н-ну?.. А вы-то здесь при чем?.. — спросил он.
Иннокентий Кузьмич махнул рукою и не ответил.
Толька вспомнил, как раскачивался на километровой высоте, и холодный пот выступил на спине.
— Вы не подумайте, что я прощения просить буду. Понимаю, что на БАМе таким не место… Я сегодня, можно сказать, смерти в глаза заглянул… Как только заикой не остался…
— Ты говоришь так, будто совершил подвиг ради спасения других, — без улыбки усмехнулся Дмитрий.
Толька и сам не понимал, зачем сказал это. Он был еще там, в раскачивающемся над бездной вагончике. Повернувшись, он направился к выходу и, когда открывал кабинетную дверь, запутался в штанинах комбинезона и упал на пол приемной.
В Дивном, как в деревне, ничего не утаить. Весть о Толькином «путешествии» быстро распространилась по всему поселку. Узнала об этом Марийка и сразу вспомнила вчерашний с ним разговор.
Она поджидала Тольку у выхода из управления. С ней стояли Каштан и Эрнест. Толька едва не заплакал, увидев Марийку, парней. Как же с ними расставаться-то?..
По привычке, он сказал шутливо, хотя ему было очень грустно:
— Сорок семь, пункт «г». «Хулиганка», как в народе говорят. Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит.
Марийка всхлипнула и закрыла руками лицо. Длилось, однако, это недолго. Она как бы встрепенулась, с ненавистью оглядела здание управления и вдруг ринулась, как на штурм, в дверь.
— Куда она?.. — удивленно спросил Толька.
— Идем, что ли, — мрачно сказал Каштан. — Грозу трудно осуждать. Выгнал и правильно сделал. Наука на всю жизнь будет.
— Хватит, Каштан, и так тошно…
Толька шагал и мысленно прощался с Дивным. Проспекты Комсомольский, Звездный, Павла Корчагина, сопка Любви… Завтра всего этого он не увидит… И Толька тяжко-тяжко вздохнул.
— Куда ж ты теперь? В Хомутов? — спросил Эрнест.
— Не-е… Я Дальний Восток сильно полюбил. Может, в какую-нибудь геологическую экспедицию пристроюсь.
— «В экспедицию»! — передразнил Каштан. — Так-то туда тебя, милый, и взяли с «волчьей статьей». Тебе теперь одна дорога — отхожие места чистить.
— У нас каждый труд в почете. Но ассенизатором я не пойду, — решительно сказал Толька.
В вагончике Толька выдвинул из-под кровати чемодан, собрал свои вещи, почистил, смазал ружье, засунул его в чехол. Каштан и Эрнест сидели молча и напряженно, как на поминках.
— Вот вроде и все… Надо бы узнать, когда поезд завтра… Вот только в какую сторону ехать? Дальше на восток или к Европе поближе?..
Каштан так громыхнул по столу кулачищем, что стоявший на нем стакан подпрыгнул, как мячик.
— Полюбили мы тебя, Толька, привыкли, хотя и обормот ты непутевый!..
— Я тоже не представляю, как мы без тебя… даже без твоих дурацких шуточек, — вставил Эрнест. — А с кем я на охоту пойду?..
Толька отвернулся, чтобы парни не видели его слез.
Каштан решительно поднялся.
— Попробую потолковать с Грозой, хотя он решения своего не переменит. Гроза есть Гроза.
Каштан шагнул к двери и носом к носу столкнулся с Дмитрием. Парторг вошел чем-то раздраженный и строго глянул на Тольку.
— Ну и досталось мне из-за тебя, паршивец! — сказал он. — Старик обвинил во всех смертных грехах: «Покрываешь безобразия своих любимчиков, страдаешь всепрощающей добротой, наживаешь дешевый авторитет». И прочее, в том же духе.
— Уговорили, чтобы по «волчьей статье» не вышибали? — с надеждой спросил Толька.
