теперь. Впрочем, теперь его укладывал Павлик, и она чаще всего не замечала медведя, как не замечала и мужа. Но сейчас они сидят всей семьей — муж, она и медведь Тролль — и разговаривают на собственном языке, совсем как когда-то.
— Ты знаешь, мне кажется, что сегодня Рождество. Когда мне очень хорошо, мне всегда кажется, что Рождество и сейчас зажгут елку.
Люка кивает.
— Да, конечно, но елки еще нет. Тролль ночью сбегает в лес и принесет елку.
Он с благодарностью входит в детский, сказочный разговор.
— Ты, Люка, попроси во сне у зайцев золотых орехов, пусть не скупятся.
— Да, но как их вынести из сна? На границе таможенники все отнимают. Но я попробую, только для этого надо скорее лечь.
Павлик стягивает с нее чулки.
— Больше всего я люблю кормить тебя, купать, укладывать спать. Я хотел бы, чтобы ты была не моей женой, а дочкой.
Она вздыхает. Да, этого и она хотела бы. Но она рассудительно говорит:
— В двенадцать лет никто не имеет детей.
— Я мог быть на три года старше, ты на три года моложе, вот все и устроилось бы.
Да, все устроилось бы. И теперь он, ее отец, радовался бы, что она делает блестящую партию. Ведь Тьери, кроме всего, еще и «блестящая партия».
На следующий день они просыпаются поздно. Торопиться некуда — праздник, их последний праздник, последний день их жизни. Прислуга открывает ставни, в окнах праздничное голубое небо.
— Если везет, то во всем везет, — говорит муж, и Люке кажется, что он смеется над ней. Ей так грустно, так тяжело, она хотела бы пролежать весь этот последний день, покрывшись с головой одеялом. Но этот день принадлежит Павлику, и она должна сделать из него праздник.
— Давай одеваться на пари — кто быстрее. Раз, два.
И она выскакивает из кровати. Она спешит, она смеется, чтобы скрыть свою грусть. Такой шумной, такой утомительно веселой она никогда не бывает. Неужели он не видит, что она притворяется? Нет, он ничего не видит.
После завтрака они едут в Версаль смотреть фонтаны втроем с Троллем. Она старательно правит, она молчит. На дороге столько машин, что можно молчать. Он сам советует: «Не болтай, будь внимательна». Ведь она так недавно научилась править. Они оставляют автомобиль у ворот парка.
— Смотри, чтобы вас не украли, — говорит она медведю и, запирая дверцу автомобиля, подмигивает мужу, — пусть Тролль думает, что он сторожит.
Только бы Павлик не начал говорить о своей любви, об их будущем. Но он берет ее под руку, он шагает с ней нога в ногу, он говорит о фонтанах, о деревьях, о том, что тепло, как летом, и что праздник удался на славу. На славу… Такая давка, такая тоска! Сколько смеющихся вульгарных лиц, крикливых детей, уродливых шляп. И даже фонтаны противны. Тем, что слишком чисты и строги, тем, что прекрасны. Нет, она больше не может топтаться в толпе.
— Уедем, Павлик, — просит она.
И он, хотя ему здесь очень нравится, сейчас же соглашается.
Они снова в машине. И едут по темнеющей дороге. Вот незнакомый маленький город.
— Хочешь, пообедаем здесь. Осмотрим сначала собор? — предлагает он.
— Нет, что ты? — пугается она. Она чувствует себя какой-то безгрешной грешницей, виноватой без вины. Трудно разобраться, но лучше не ходить в церковь. На площади перед рестораном ярмарка.
— Как хорошо, ты ведь любишь ярмарку, Люка.
Что сейчас делает Тьери? Но о Тьери нельзя думать. Каждая мысль, каждая минута принадлежит Павлику. Последний день. И уже восемь часов. И день почти кончен. Она пьет вино, она смеется:
— Мне так весело, Павлик.
— Когда мы поедем в Ниццу, — начинает он, но о будущем она не может слышать.
Как хорошо тут, Павлик. А помнишь, в Бордо…
Пусть уж лучше вспоминает, это не так больно. Она открывает ему дорогу воспоминаний, и он, как с горы, катится по ней. Помнишь? За три года их жизни накопилось столько, чего помнить не стоило, но что он запомнил, как исторические даты.
Она смотрит в его лицо. Лампочка на столе освещает его снизу, и она снова видит на его лице поразившее ее вчера выражение. И вдруг она узнает его. Она уже видела его. Она видела его в зеркале на своем собственном лице. Видела, стоя рядом с Тьери против зеркала. Та же смесь восторга, и грусти, и страха. Та же робкая, рабская, заячья улыбка. Но неужели Павлик любит ее так сильно, как она — Тьери? Сердце снова сжимается. А он говорит:
— Знаешь, Люка, я думал, ты никогда не будешь со мной такой, как сейчас. Я думал, это уже кончено. И я так счастлив.
Вот сейчас, если бы у нее был яд… Да, совершенно спокойно, без угрызений, без колебаний. Она берет его стакан, наливает ему вино. Также она налила бы ему яду. Из милосердия, чтобы спасти его. Она чокается с ним.
— Выпей, Павлик, все, до дна.
Она пьет. Но ведь это вино, это не яд. Как жаль, что она не может помочь ему ничем. Даже сейчас. Ей вдруг становится стыдно. Она ошиблась. Так не только не лучше, так еще хуже, еще более жестоко. Но теперь надо продолжать — праздник еще не кончен, праздник должен кончиться празднично.
Они возвращаются домой. Праздник продолжается: ее веселость переходит в нежность, нежность трудно отличить от влюбленности. Да, ему может казаться, что она опять влюбилась в него.
Домой они приезжают усталые, немного пьяные. Она не заснет первая. Пусть праздник продолжается, сколько захочет Павлик. Завтра все равно настанет слишком рано.
Она ложится. «Потуши свет», — говорит она. Она обнимает его, она тайком вытирает мокрые от слез щеки. Только бы он не заметил. Но он ничего не замечает, он счастлив. Она не может сдержать вздоха, но он не удивляется, он думает, что это от счастья. Она прижимается к нему с безнадежною нежностью, она цепляется за него, будто ее хотят оторвать от него. Так обнимаются на тонущем корабле, так прощаются с приговоренным. Но он ничего не замечает. Он говорит в темноте над самым ее ухом:
— Я так счастлив, что хотел бы умереть.
— Павлик, — вскрикивает она, — Павлик!
Сейчас она все скажет ему. Она не может больше молчать… Нет, лучше потом, завтра… Горе и так всегда приходит слишком рано. Пусть он будет счастлив эту последнюю ночь.
Люка открывает глаза и сразу вспоминает все. Не когда-нибудь, не где-нибудь, не завтра, а здесь и сейчас она скажет мужу. Нельзя ни откладывать, ни прятаться за жалость. Она поворачивает голову: «Павлик!» Но постель пуста, он уже в ванной. «Павлик!» — громко зовет она. Дверь отворяется, входит горничная.
— Павел Николаевич не велел вас будить, — объясняет она.
— Как? Ушел?
— Павел Николаевич просил вам передать, что не будет завтракать и вернется к семи.
— К семи? Что же теперь делать?
Он уехал, а в шесть она должна быть у Тьери. Она снова опускает голову на подушку и закрывает глаза. Из закрытых глаз текут слезы. Она даже не вытирает их — ей все равно, пусть прислуга видит. Объяснения не будет.
— Который час?
— Четверть первого.
Надо одеваться, укладываться.
— Принесите, пожалуйста, чемодан.
Она плачет. Она, плача, открывает шкаф, бросает платья и белье на диван. Все эти тряпки,
