– Да, – задумчиво сказал седобородый Ситалк, – я участвовал во многих походах еще со Скилуром, бывал в Ольвии, ходил вверх по Борисфену!.. Много людей убил, пил из двух чаш вместе с царем, богатырем считался! Немало у меня рубцов осталось на коже, и сейчас они ноют перед ненастной погодой. А вот богатым, многоконным я так и не стал! Хотя жили мы тогда не так, как сейчас!
– Лучше, дядя Ситалк?
– Лучше, и намного лучше! Тогда князья от простых воинов отличались больше доблестью, а не золотыми поясами и ножнами!
– Ну, а почему же ты добычу не брал?
– Как не брал, много брал! Да некогда с нею возиться в походе. Бывало, наберешь всякой рухляди, оружия, посуды, тряпок и бросишь все среди степи во время тревоги… А многое вот им, – он указал в сторону города, – грекам, отдавал за вино да в кости проигрывал. И опять получалось: я воевал, бросался, как волк, на добычу, а кто-то другой ею пользовался!
– А я вот никому не отдам, – заявил задорный паренек, – все себе возьму, а грекам и роксоланам – во!
Он погрозил кулаком. Смех усилился.
Подошли царские дружинники с кувшинами.
– Эй, молодцы, – крикнул старший, широко разевая рот, густо обросший жесткими усами и бородой, – отвязывай кружки от поясов, царь шлет вам вина! А кто убил врага, тот берись за круговую чашу!.. Завтра работа будет, а сегодня – гуляй!
Все ожили, развеселились. Появился глиняный горшок с двумя ручками – «круговая чаша». Бывалые воины оказались впереди. Они расчесывали пальцами бороды, стали кольцом вокруг костра. Молодежь с поясными кружками сгрудилась сзади, как того требовал обычай.
Ситалк, как самый старший, засучил рукава, налил чашу до краев, прошептал молитву и первый отпил половину. Передал соседу. Пошла круговая. Пока чаша вернулась, Ситалк успел налить кружки молодым.
У других костров творилось то же самое. Воины пили и разговаривали, высказывали предположения о завтрашней «работе».
– Пей, сколоты! Завтра штурм будет!
Херсонесцы чутко вслушивались в невнятную молвь и крики в стане врагов. Услышав дикие напевы, с презрением в голосе переговаривались:
– Варвары любят пьянствовать!
– Они любят пить и спать!
– Жадны к пище и питью, свирепы в гневе и ленивы в работе!
– Да помогут нам Зевс и Дева-Покровительница!
Протяжно перекликались сторожевые на башнях:
– Слушай!..
– Слушай!..
Глава вторая.
Ханак
1
Начало осады вызвало изменения в охране храма Девы. Все молодые воины, которых продолжали по привычке называть эфебами, были поставлены на стены. Стражами у ворот опять стали престарелые граждане. Им в помощь дали юнцов первого года эфебии.
Однако Гекатей продолжал оставаться старшим телохранителем богини и ежедневно наведывался в храм. Осматривал запоры, проверял караулы.
После случая с таврскими похитителями верхнее окно опистодома, пропускавшее свет в каморку богини, было замуровано. Теперь здесь стало совсем темно, как в подземелье.
Мата, заходя к богине, с грустью осматривала при свете масляной лампы священный ксоан и его невеселое жилище. Стены покрылись причудливыми грязно-зелеными лишаями плесени. Сырость ползла по шероховатому телу деревянной Девы, разрушая его, несмотря на ежедневные натирания воском и бальзамическими маслами.
– Да, – меланхолически отмечала Мата, – стареет Дева, старится Херсонес, старюсь и я…
Сидя в своей келье, жрица брала в руки металлическое зеркало и подолгу рассматривала свое отражение. Вот этих морщинок около глаз не было, теперь они есть. Кожа щек стала куда дряблее, чем год назад. И тело огрузло. Как далеко то время, когда она могла выскочить резво на дорожку и пуститься вперегонки со сверстницами! Пухлая рука сама тянется к пузатым сосудикам с маслами и притираниями, к морским раковинам с белилами и румянами. Слушая зловещий шум осады, жрица тщательно подводила брови, красила губы и щеки, покрывала лоб и переносицу тонким слоем восточных белил.
После загадочного исчезновения сильного мохнатогрудого Костобока Мата чувствовала несносное одиночество, зияющую пустоту в своей жизни. Она не призналась бы даже самой себе, что храмовой раб, вольно или невольно, заполнял ее жизнь, но он был необходимой вещью, создававшей некоторые удобства в жизни, и она досадовала, потеряв его. Теперь отсутствие Костобока сказывалось и на храмовом хозяйстве. Двор храма стал быстро захламляться, у алтаря дрались забредшие сюда собаки, рабыни стали убегать в город по своим делам, не чувствуя над собою надзора. Если Мата была хозяйкой храма Девы, то Костобок мог считаться его рачительным хозяином. И вот его не стало. Храм осиротел, осиротела и жрица. Ее стало неудержимо тянуть к ворожбе, хотелось узнать тайну будущего или просто создать себе иллюзию ожидания чего-то значительного.
