Изогнула зад корытомК стрелке белого чулкаИ кокетливо копытомПодпустила всем жука.И мгновенно так запахлоШипром, псом et cetera [25],Что на стенке вдруг зачахлоЭлектрическое бра…Как колтун, торчали кудри,Шейка гнулась, как змея,—И паркет был бел от пудрыНа аршин вокруг нея!Вмиг с апломбом плоской уткиНагло всем закрыла рты:Сплетни, вздор, тупые шутки,Водопады клеветы…Предрассудок… Воспитанье…Почему никто не могЭто чучело бараньеВзять за хвост и об порог?!Грубость? Дерзость? Оскорбленье?Но ведь этот женский гнусОскорбил и мозг, и зренье,Обонянье, слух и вкус…Ржавый стих мой злее шилаИ исполнен озорства:Ведь она мне отравилаМилый вечер Рождества!Ведь Господь, хотя бы в праздник,Мог столкнуть меня с другой…Эх ты, жизнь, скупой лабазник,Хам угрюмый и нагой!<<1916–1918?>><1922>
Хочу отдохнуть от сатиры…У лиры моейЕсть тихо-дрожащие, легкие звуки.Усталые руки На умные струны кладу,Пою и в такт головою киваю…Хочу быть незлобным ягненком,Ребенком,Которого взрослые люди дразнили и злили, —А жизнь за чьи-то чужие грехиЛишила третьего блюда.Васильевский остров прекрасен,Как жаба в манжетах.Отсюда, с балконца,Омытый потоками солнца,Он весел, и грязен, и ясен,Как старый маркер.Над ним углубленная просиньЗовет, и поет, и дрожит…Задумчиво осень,Последние листья желтит.Срывает.Бросает под ноги людей на панель —А в сердце не молкнет свирель:Весна опять возвратится!О зимняя спячка медведя,Сосущего пальчики лап!Твой девственный храп
