Е.П.: Но там уже в то время служил известный почвеннический критик Виктор Чалмаев. Помнишь такого?
А.К.: Тогда не было такого прямолинейного разделения на почвенников и либералов. Тогда советская власть всех инакомыслящих давила без разбора.
Е.П.: Я почему это спрашиваю, потому что я и в «Молодую гвардию» тогда рассказы носил. Там был такой человек, знаменитый Владимир Викторович Сякин, редактор одной из первых книг Евтушенко. Он отдал мои рассказы Чалмаеву, который, если не ошибаюсь, занимал там тогда пост замредактора. Чалмаев меня спрашивает: «Откуда вы родом?» — «Из Красноярска», — говорю. «Значит, не успели еще хлебнуть московской заразы», — говорит мне Чалмаев.
А.К.: Ну-ну…
Е.П.: Но, возвращая мне рассказы, был со мной сух. «Забирайте-забирайте, — говорит, — у нас это не пойдет». То есть я, по его мнению, все же хлебнул московской, то бишь аксеновской заразы.
А.К.: Другая категория его неприятелей — люди сталинского закала. Из простых читателей. Им в текстах Аксенова всё не нравилось — странные герои, стиляги, пьяницы, непризнанные художники и так далее.
Е.П.: Тогда я добавлю, если ты позволишь, что в последние годы — перед перестройкой, в разгаре перестройки и во время
А.К.: С теми, кого недоброжелательно прозвали «ахматовскими сиротами», Вася подружился еще в Ленинграде. С Найманом, Рейном
Е.П.: Ну да. И Рейн, и Найман — это точно. Но я не про них.
А.К.: Понимаю. Ты скорее всего имеешь в виду вообще тех писателей и поэтов, которые выше всего ставили классическую традицию.
Е.П.: Классическую традицию и антисоветчину…
А.К.:…написанную в классической традиции…
Е.П.:…безо всякого этого ёрничества! И я думаю, что реплика Евгении Семеновны Гинзбург во время того исторического разговора с сыном, когда она советовала ему писать проще и прямее, была в какой-то степени отражением позиции по отношению к писателю Аксенову, занятой немалым количеством интеллигентных, честных людей ее круга.
А.К.: Условно говоря, люди, сформировавшиеся в такую группу… ну, не группу, слой вокруг твардовского «Нового мира», Аксенова не любили.
Е.П.: Да, но они все же уважали его. За рассказ, например, «На полпути к Луне», появившийся в «Новом мире».
А.К.: Правильно. Это, с их точки зрения, был редкий для Аксенова
Е.П.: Но ведь там же был напечатан весьма странный с этой точки зрения рассказ «Папа, сложи».
А.К.: Ну, ничего… Помельче, конечно, чем «На полпути…», но все-таки ничего. А вот, например, рассказы «Маленький Кит, лакировщик действительности» или «Жаль, что вас не было с нами», не говоря уже о повести «Рандеву», они на дух не принимали. Про кого он пишет? Про всякую бездуховную мразь — московских снобов, конформистов, недурно пристроившихся к этой жизни, разъезжающих по Крыму на такси.
Е.П.: Опять же какие-то подпольные скульпторы, авангардисты, личности, постоянно нигде не работающие. Явление Герострата на вокзале зимней Ялты. Что это? «Что это за дурь?», — как уважаемый Александр Трифонович написал на полях рассказа Эдуарда Русакова, еще одного «подаксеновика», изобретательнейшего, ироничного, культурного, фонтанирующего идеями писателя, самого интересного, пожалуй, на сегодняшний день прозаика по ту сторону Уральского хребта. Так Русаков в те годы сквозь строгого Твардовского и не прорвался.
А.К.: Вот я и говорю: люди, которые сформировались как слой советского общества в качестве читателей и почитателей того «Нового мира», превыше всего ценили в журналах не прозу Аксенова, Трифонова и Катаева, а скорее публицистику в духе Валентина Овечкина, понимаешь? Или Юрия Черниченко. Эти люди не могли любить Аксенова, они его эстетически не принимали, как Синявский эстетически не принимал советскую власть, помнишь его слова, которые он произнес на процессе, когда ему воткнули за это семь лет? И у Синявского, и у Аксенова были прежде всего
Е.П.: Совершенно верно. И я думаю, что ты совершенно правильно эти слова вспомнил, потому что Андрей Донатович по сути своей был такой же одинокий волк, как Василий Павлович.
А.К.: Всякое сравнение, как известно, хромает…
Е.П.:…а это вообще с помощью костылика передвигается. Разумеется, они были совершенно разные, но вот в этом были схожи — в полной своей самостоятельности и отдельности. Часто — в ущерб себе. Что вообще-то свойственно крупным,
А.К.: Это отдельная тема, огромная, серьезная.
Е.П.: Ну тогда, значит, практически подходит к концу наш сегодняшний
А.К.: Эк ты хватил! Пушкин! Мы вдруг ни с того ни с сего предались сегодня воспоминаниям, кто и как с Васей познакомился, а на главный вопрос, мертв ли Аксенов, так и не ответили. Может, это все-таки глупый был вопрос?
Е.П.: Глупых вопросов не бывает, глупыми бывают ответы.
А.К.: Тогда давай задумаемся вот о чем. Мертв ли Аксенов в простом таком бытовом
Е.П.: Точным?
А.К.: Ясным. И ясность эта — уже не литературное качество Аксенова, а чисто человеческое. Для меня он был и остается чрезвычайно влиятельным человеком в ситуациях