— Ублюдок, ублюдок!
Мистер Стежок двигался от ее слез. Ее слезы заставляли его бежать.
Белла вытерла глаза ладонями, освобождаясь от его власти. Она стала тверже…
Ее руки были на бачке.
— Ублюдок! Ублюдок!
Она отдернула их от бачка.
— Нет! Нет! Ублюдок!
— Ублюдок!
Сэл толкнулся в туалетную дверь.
— Белла, что-то не так? Что происходит?
Она ее не закрыла! Хотела закрыть. Решила закрыть. Но не закрыла.
Стежок бежал в ее слезах. Ломался. Извивался. Бежал.
— Бел, что не так?
Сэл толкался в дверь. Стежок бежал.
Одна рука была на бачке, но она была настроена решительно, и она могла что-то с этим сделать. Не так, как раньше.
— Ты, ублюдок!
— Что такое, Бел? В чем дело? — голос Сэла.
И дверь наконец-то открылась достаточно широко, и Сэл оказался внутри, но на нем не было синей клетчатой рубашки.
Белла бросила последний взгляд на вышивку. Стежок был в конце улицы, под деревом возле стены. Дети были в безопасности.
— О, дядя Сэл! Я подумала… всего на миг, и только лишь подумала. Все в порядке, теперь все будет хорошо.
— А что случилось?
— Ну, ты знаешь, старые воспоминания. Просто нахлынули старые воспоминания. А интересно, тетя Вита не подарит мне эту вышивку?
Сэл, слава богу, понял:
— Бел, да забери ее. Просто укради. Я ее отвлеку.
Это было уже совсем неожиданно. Дядя Сэл заговорил так.
— Но…
— Возможно, ты не заметила, но твоя тетя… она стала забывчивой. Она повторяется, и все такое. Мы можем сказать, что она тебе ее отдала. А здесь мы повесим другую. Она и не вспомнит — будь уверена.
— Дядя Сэл, а ты уверен, что не вспомнит?
— Доктора говорят, что у нее, наверно, болезнь Альцгеймера. Но суть в том, что сюда она ходит не часто. Она пользуется тем туалетом, что рядом с гостиной. Так что забирай. У нее их много. Эта никогда не была любимой.
Слишком легко. Слишком. А что, если Сэл, в конце концов, соучастник?
Потом он оказался под деревом и замолчал. Рваный. Ждущий. Ни единого слова.
Это было именно то, чего она хотела — до сумасшествия. Они оба этого хотели, и этот импульс прошел от Стежка через ее разум и через разум Сэла. Стежок использовал их всех.
Он никогда не говорил ни слова. Он просто был там, в реальном, как ничто иное реальном крестиковом мире, существо из семидесяти с половиной крестиков, которое пыталось стать чем-то большим, пыталось
Откуда ей знать — брать или нет? Как она может быть уверена хоть в чем-то?
— Возможно, мне не надо этого делать, — сказала она.
— Тебе решать, — ответил Сэл.
Они стояли в ванной комнате. Белла пялилась на вышивку в рамке, ожидая хоть какого-то ответа. Стежок может стать очень назойливым, если она уйдет без него. Кошмарным.
Белла засмеялась над игрой слов. Стежок
Ее жажда была не меньше, чем его, вот к чему все свелось. И в этом крылась ее надежда освободиться. Уйти от этого. Сделать так, чтобы это перестало быть чем-то происходящим здесь и сейчас. Сейчас и тогда.
— Сэл, почему бы тебе не принести ее завтра? Скажи тетушке Вите, что она мне ее обещала. Посмотрим, получится ли у нас.
— Бел, еще одна вещь.
— Да?
— Твои мама и папа…
— Дядя Сэл, давай не будем об этом, пожалуйста!
— Об этом надо поговорить, дорогая. Именно сейчас, когда мы говорим, просто дай мне…
— Нет!
— Бел, ты продержалась до сих пор. Продержись и пройди до конца. Они не так уж виноваты. Они не смогли тебя защитить…
— Послушай, дядя Сэл…
— Это не было их ошибкой. Ни его, ни ее — то, что случилось на «Дыхании моря». Взрыв. Конечно, ты чувствуешь себя виноватой…
— Дядя Сэл!
— Это был несчастный случай! Если бы нашли их тела, возможно, что-то было бы по-другому. Они бы не бросили тебя с этим! Не оставили тебя одну!
Стежок не сказал ни слова.
— Ты обещал, дядя Сэл! Ты обещал! Стежок был здесь. Сверху. Снизу. Он слушал.
— Ладно. Хорошо. Хватит. Но это надо было сказать. Я извиняюсь.
Сэл говорил слова, которые в него вложил Стежок. Положил тонкую, рваную, крестиковую ручку на спину Сэла и заставлял его челюсть двигаться.
Но Белла увидела покорность в его глазах, напряжение на старом лице.
Это не Стежок. Это Сэл, вырвавшийся из-под маски заботливости, секунда за секундой возрождающий себя ради того, чтобы выполнить свою отчаянную задачу, и который вынул из рукава не всех тузов. Который знал все карты наизусть.
— Извини, дядя Сэл, — сказала она в тишину, эту кошмарную бесконечную тишину второго этажа, наполненного призраками.
Стежка нигде не было. Он снова был там, на стене. Снова в рамке. Семьдесят с половиной черных изгибов. Кое-как набросанных.
— Я просто хотел сказать, дорогая, ты ничего не могла сделать. Они тебя не бросали.
— Мы разыграем все по твоему плану, — сказал Сэл, спасая то, что он мог спасти. — Мы придем завтра. Я скажу твоей тете, что мы обещали. Мы принесем эту вышивку крестиком.