срочного, жизненно важного разговора Дмитрий получал один ответ от какой-то женщины, должно быть, жены участкового, бывшей тоже под немалым хмельком:
– Да у него сейчас хоть табельное оружие отнимай – и то сопротивляться не будет!
Впрочем, и без разговора с Кузнецовым просматривалась очевидная связь событий. Болтушки в похоронной процессии упоминали о каком-то кавказце, будто бы купившем у Мордюкова всю малину оптом и уехавшем с Мытного рынка вместе с ним. Шла речь и о словесном портрете. Вот бы сравнить тот портрет с воспоминаниями Герасимовны! Однако она уверяла, будто не запомнила кавказца. Но можно было бы повыяснять, не видели ли возле Мытного рынка черную «дурынду». И вообще, что надо делать первым делом – это искать через ГИБДД черный «Дюранго». Вряд ли таких автомобилей окажется в Нижнем в избытке.
– Слушай, – сказал Разумихин, – что, на том пьянчуге из Доскина свет клином сошелся? По-моему, нужно элементарно в милицию заявлять. Пропал, мол, человек, так, мол, и так, располагаю такой-то и такой-то информацией…
Дмитрий отвел глаза. Наверное, Юра прав. Но разговор с Кузнецовым произвел на него слишком уж сильное впечатление. Стоило вспомнить его «смелые» предположения насчет Лёлиной участи – и снова судороги скручивали сердце.
– Ее мама уже подала заявление, – сказал он неохотно. – Как я понял, там не пришли в восторг: мало ли, куда могла податься взрослая, самостоятельная девица. Собственно, Мордюков – если именно его видела соседка – мог куда-то в другое место подвезти Лёлю. Кавказец… ну, тут вообще одни сплошные домыслы. А браслет – и того проще: меня обмануло внешнее сходство.
Все, что он говорил, было правильно и логично, однако себе можно было не врать: совсем по другой причине не хотел идти в милицию. Его там первым делом спросят: а вы кто такой, кем приходитесь исчезнувшей гражданке Нечаевой? И что? Сразу признаваться, что я, Д. В. Майоров, виновник всех ее бед и несчастий, или врать: жених, мол, будущий супруг, имею все законные основания… Самое смешное, что правдивыми будут оба ответа.
– Ребята, можно сказать? – подала голос Алена, которая все это время тихо и ненавязчиво крошила салатик в углу кухни, рядом с мойкой, так что ее присутствие было забыто даже родным мужем. Идеальная женщина! – По-моему, ты не там ищешь, Дима, – сказала, дождавшись одобрительного кивка Разумихина. – И все доводы, которые тебе предъявили бы в милиции, совершенно правильные. Мне, например, этот ее поход в Центр крови кажется самой серьезной зацепкой. Понимаешь, – она чуть заметно усмехнулась, – тысячи женщин делают аборты. И могу сказать со всей ответственностью: отнюдь не все затем посещают Центр крови! Ты, наверное, решил, что это такая обязаловка после аборта? Совсем нет, уверяю тебя. Туда вызывают, только если в анализе обнаружена какая-то патология по крови. У одной моей знакомой именно так нашли лимфолейкоз – у Кати Сергеевой, ты ее знаешь, – оглянулась и посмотрела на мужа.
Разумихин кивнул.
– Но я говорил с медсестрой, – пробормотал Дмитрий. – Я просил узнать у того врача, к которому вызывали Лёлю… она вернулась и сказала про аборт.
– Ну да, – кивнула Алена, – а у тебя сразу стали белые глаза, и ты помчался прочь, не помня себя от злости! Естественно.
Разумихин, который хотел что-то сказать, явно подавился словом. Андрей закашлялся.
– Да нет, серьезно, – сказала Алена, глядя на Дмитрия с тем же обычным, сестринским выражением, к которому он уже привык, однако сейчас что-то изменилось. И вдруг он понял: теперь это была старшая сестра. Старшая! И не больно довольная младшим братишкой. – Ты всерьез считаешь, что в любви всегда один целует, а другой подставляет щеку? И как бы право снисходительно подставлять – или не подставлять! – предоставлено только тебе? Не много же ты узнаешь в жизни радости, если останешься при этом убеждении!
У Дмитрия загорелось лицо. С чего он взял, что Алена к нему хорошо относится? Да она его терпеть, похоже, не может! Пожалуй, зажился он у Разумихиных, пора сваливать…
– Только попробуй обидеться, – безжалостно сказала Алена, глядя на него в упор своими карими глазами, которые вдруг и впрямь зажглись странноватым золотистым блеском. А он-то не верил Разумихину! – Только попробуй сейчас сорваться с места и, собрав манатки, с белыми от ярости глазами… По-моему, лимит твоих обид на женщин уже исчерпан. А как ты думаешь? Ведь если девочка и впрямь лежит сейчас в больнице с диагнозом рак крови, а помощи ни у кого не просит, это о чем говорит?
– Алена, да ты что? – обрел дар речи Разумихин, не менее Дмитрия потрясенный внезапным преображением «идеальной женщины». – Она ведь и родителям ни словом не обмолвилась, чего ты на Димку так наезжаешь?
– Насколько мне известно, у нее опасно болен отец? – сухо спросила Алена, брякая на стол изрядную миску салата и швыряя всем троим тарелки. – Вот вам и ответ, почему не призналась родителям. Единственному человеку она могла сказать об этом – тебе, Дима. И если не сказала… Короче, хочешь совет? Поезжай с утра пораньше в этот Центр крови и поговори с врачом, который вызывал Лёлю. Фамилию помнишь? Вот и хорошо. И постарайся не встречаться с той дурочкой-медсестричкой.
Однако встретиться все же пришлось…
Оглядываясь на траурную фотографию, он тихонько спросил у гардеробщицы, где найти 43-й кабинет, а потом поднялся на лифте на пятый этаж. Переждал очередь из двух мрачных молодых людей, каждый из которых, впрочем, появлялся из кабинета значительно повеселевшим, и когда раздалось: «Следующий!» – вошел, с порога протянув врачу смятую, чудом сохранившуюся в кармане джинсов Лёлину повестку.
В глазах красивенькой докторши, на кармане которой была пришпилена визитка с фотографией и надписью «Смиринская Ирина Игоревна», вспыхнули смешинки:
– Это вы, что ли, Нечаева О. В.? Но в прошлый раз вы выглядели совершенно иначе!
– Вы ее помните? – насторожился Дмитрий.
– Да, а в чем дело?
– Мне нужно знать, зачем ее вызывали на прием.
Она поджала губы.
Ох, как эти бабы любят цену себе набивать – просто сил нет смотреть!
