– А вы, собственно, кто? Посторонним никаких справок.
Дмитрий опустил глаза:
– Брат.
– Серьезно? Родной?
– Нет…
– Тогда извините. Мы тут откровенничаем только с самыми близкими людьми. Спросите лучше у самой Нечаевой. Удивляюсь, вообще-то, почему она вам сама не рассказала. Обычно женщины любят рассказывать всем друзьям, родственникам и знакомым о своих волшебных превращениях.
Он вытаращил глаза:
– Не понял… Вы про аборт, что ли? Чего тут волшебного?
Смиринская вздохнула:
– А, ну ясно. Вы не брат. Совсем наоборот, правда?
Он молча кивнул. И тут же раскаялся в своей честности:
– Тогда у вас нет шансов. Поговорите с Нечаевой. Судя по тому, что она избавилась от ребенка… Впрочем, извините, это не мое дело.
Бог ты мой! Неужели и правду говорят, будто все женщины – сестры?! Вроде бы ненавидят, ненавидят друг друга, но стоит кому-то из них ополчиться против злого зверя по кличке Мужчина, как остальные мигом смыкают с ней ряды! Или дело в аборте, который Лёля сделала, обидевшись на Дмитрия? Почему, интересно, все обвиняют в этом только его? Да не существует женщины, которая не испытала бы сего «удовольствия»! И они бы на стенки полезли, заимей мы вдруг законы католической Италии. И в то же время воспринимают это как величайшую трагедию. Женская логика!
– О господи! – вздохнула вдруг Смиринская. – Да вы садитесь, садитесь. Зря так переживаете. Я понимаю: первый ребенок и все такое. Но ваша… жена совершенно правильно поступила, что сделала аборт. У них с плодом был выраженный резус-конфликт. Наверняка роды были бы с патологией, если бы она вообще доносила до срока. У нее же резус-фактор отрицательный, вы знали об этом?
Дмитрий покачал головой.
– Ну, разумеется! – развела руками Смиринская. – Никто же о таких мелочах не думает, вы все уверены, что физиологическая совместимость – это на уровне чувств и удовольствия. А это на уровне крови, между прочим. Кстати, можете успокоиться. У вашей… жены (опять эта едва уловимая заминка! Ну, ехидная же тетка!) нет никакой лейкемии. Она тоже примчалась – вот с такими глазами, но я с большим удовольствием ее успокоила, сообщив, что она с ее показателями идеальный донор. Однако эта болезнь Боткина в детстве… И про болезнь Боткина вы наверняка не знали, да?
– А вот представьте себе, знал! – с нелепой гордостью изрек Дмитрий. – Она мне рассказывала. А донор – это в каком смысле? У нее что, антитела нашли в крови?
Тоненькие брови взлетели на высокий красивый лоб, и несколько мгновений Смиринская смотрела на него, натурально вытаращив глаза.
– Шах королю, – сказала наконец. – И мат. Откуда такая эрудиция? Может, ко мне коллегу занесло под маской, как теперь принято говорить, лоха?
– Нет, – невольно улыбнулся Дмитрий. – Мои медицинские познания исчерпываются умением оказывать первую помощь пострадавшему, да и то… – Он вспомнил Гошу и невольно поморщился. – Просто эти антитела нашли в свое время у моей невестки. Она ужасно гордилась, помнится. Я тогда еще молод был и глуп до крайности, слушал все эти разговоры вполуха, а сейчас вспомнил.
– Что вы говорите? – заинтересовалась докторша. – И их появление тоже было обусловлено беременностью? Это у вас семейное, значит? А вы не помните, после родов процесс образования антител продолжался? А если нет, вызвала ли их к жизни вторая беременность?
– Я не в курсе, извините, – рассеянно ответил Дмитрий. – И вообще, брат погиб, у него остался только один сын…
Слава богу, значит, Лёля хотя бы здорова. Где бы она ни была, она здорова – если только жива!
Физически ощутил, как гнет к земле это «если».
– Извините, я пойду, спасибо вам…
За спиной открылась дверь:
– Ирина Игоревна, вы идете? Там уже начинают.
– Да, Мила, я сейчас, – отозвалась Смиринская, и дверь закрылась. – Мне тоже пора. У нас тут печальное событие – похороны. Умерла сотрудница, совсем молодая еще…
– Да, я видел фото внизу, – сказал Дмитрий, поднимаясь. – Удивительно – я встречал эту девушку четыре дня назад, она совершенно не производила впечатление больной.
– Она и не болела. – Смиринская глянула на него с новым, странным выражением. – Ее… убили. Как раз четыре дня назад. А вы, если не секрет, ее в какое время видели?
– Вот примерно в это же самое. Утром. Я, если честно, уже второй раз прихожу – насчет Лёлиных анализов. Тогда встретил в вестибюле эту Надю Егорову, поговорил с ней – она и пообещала разузнать, что и как. Однако про донорство ни слова не сказала. Только про аборт. Я от нее, собственно, об этом и узнал.
– Странно, – задумчиво проговорила Смиринская, вновь опускаясь на стул. – Это странно. В самом деле, припоминаю – Надюшка заглянула сюда, и разговор действительно зашел о Нечаевой. Я еще тогда удивилась, что пропали некоторые карты, в том числе вашей жены. – На сей раз пауза почему-то отсутствовала. – И она как-то так повернула беседу… вроде как проверяя мою профессиональную память… что я сама ей все рассказала. Нет, про антитела вроде бы речи не шло, – бормотала Смиринская
