Дневники 1926-1927

полях после осенних морозов и даже первого <1 нрзб.> снега?

Да, мой друг, я думаю, это не только у людей, но во всей природе, даже в клетке для спаривания кроликов они бегают долго так, все не даваясь, не от его желанного ей семени, а от страха, что он схватит ее, возьмет себе и оставит ни с чем: пустоты боится природа, а не полного семени.

Даю вам честное слово, мой друг, что я пишу эту любовную историю не по символам, напротив, даже с величайшей осторожностью восполняю неизвестные мне пробелы в жизни Алпатова из материалов других жизней, я все силы кладу на то, чтобы держаться земного следа живого человека, потому что наша маленькая земля разнообразнее неба и оставляет надежду следопыту найти след совершенно особенный. Только уж когда раз я установил след, мне не страшны делаются и символы. Вот и сейчас мне совершенным сюрпризом является от жизни Алпатова и погоне за Иной Ростовцевой соединение в пучок бесчисленных концов <1 нрзб.> всей жизни природы, даже у кроликов, посаженных в клетку для спаривания: она, самка, бежит от него, и он ее догоняет. А дальше я перехожу к вопросу: почему так бывает всегда и везде?

24 Мая. Третье утро тепло и дни без дождей. Начали сегодня работать плотники. Я вернулся к Алпатову в Германии.

Замечаю, сколько ни есть религиозных людей, которые ходят ко мне, все боятся и чувствуют отвращение к моим собакам. И, вероятно, так у них обстоит вообще с живой природой, иные, конечно, чувствуют <ее>, но только духовно, по-нестеровски. Так я догадываюсь об этом, что отцы церкви, устраивая церковный чин, все начинали с природы, они жили с ней и брали от нее все ее прекрасное, ничего не давая взамен. Так было достигнуто насыщение, предел, после которого созданная форма была создана, пуповина, соединяющая церковь с природой как родоначалом ее, была оборвана, и эта форма стала воспитывать келейных монахов, которым природа кажется греховной, грубой и страшной.

И что еще: если эти религиозные люди чувствуют омерзение к животным, то я лично в чем-то к ним самим брезглив, все равно как брезгую эстетами, чиновниками, претендующими на власть, оккультными людьми и т. п. Надо, однако, не очень отдаваться этой брезгливости, а относиться к ним приблизительно, как мужики к попам.

Все эти люди должны брезговать и моей литературой, она им, как собака в церкви, и ведь все живое искусство (не на старую тему) им враждебно, все искусство им — собака в церкви.

Перехожу сразу к роману, потому что выпитое отцами «лучшее» природы похоже на выпитое художником для картины из женщины. Надо сделать в романе, чтобы Алпатов непременно получил от Ины ее лучшее, обобрал ее, оскорбил ее, как монах природу (смех ее — месть ее). Очень может быть, что вся революция для Алпатова будет местью разгневанной природы за «свое лучшее», запечатленное именем «греха». Все похоже, как если бы печники… для какой-то своей постройки выбрали место в бору и стали под соснами выбирать постепенно песок, вырыли глубокую яму и бросили, а ветер навалял бы в яму высокие красивые деревья, и эта яма налилась водой, развелись бы лягушки, и все это место стало называться грехом («букольница <1 нрзб.>: возможен монах, который хочет возвратиться в природу и броситься в яму (букольница) (вот что значит и «Крутоярский зверь», и «Принц» из Птичьего кладбища^{63}).

Нина Беляева (поздний синий цветок) вянет, потому что уже кем-то духовно обобрана, и она готова испробовать то, что у всех есть и отдаться Алпатову, но у них ничего не выходит: он в другом помещен, она тоже в другом, и их объятие, над которым они потом смеются, у Алпатова все разрешается катастрофой, в которой он находит «сдачи», а Нина добросовестно работает.

25 Мая. Вчера шел дождь весь день. Меня замучил Пяст, и я, не выходя из дома, не знал, что дождь такой теплый. Только вечером, когда перестало дождить, я вышел, понял, что этот дождь перевернул все, был первый настоящий, теплый вечер, и только теперь можно было сказать, что деревья распускаются.

Перед обедом Пяст мне сказал, что он уезжает, и я так обрадовался этому, что стал за ним ухаживать, а он тоже обрадовался и попросил у меня разрешения остаться еще на одну ночь. Есть ужасно несчастные люди, как Пяст и Таня Розанова, их жизнь снаружи сплошная чепуха, а внутри настоящая, азартная игра в счастье, которое временами они тоже остро испытывают. Я сам разделяюсь от этого состояния не дубовой стеной, а скорее ширмой, за которой мне слышна вся их жизнь.

С утра парная жара, вероятно, перед грозой. Массовый вылет комаров. С этого дня надо считать законным совершенно все творчество весны.

Пяст читал из своего романа «Поцелуй Джиоконды». Уже стало рискованно пользоваться в изящной литературе Джиокондой. Вся беда, что ее однажды украл из Лувра безумный итальянец и вследствие этого сейчас же ее в сотнях тысяч воспроизвели фабриканты конфект на коробках и через конфекты сначала в столицах, потом в губерниях и, наконец, даже в провинциях начались дамы, изображающие собой Джиоконду: была Костромская Джиоконда, Харьковская, Киевская, Рязанская, а после них везде: в театрах, в садах, на Волжских пароходах и всюду, даже в Ельце, показывались дамы с поджатыми губами и таинственной улыбкой.

Надо купить следующие книги:

Есенин — сочинения; Казин; Кириллов; Волошин; Аппо mundi; Сельвинский (конструктивист); Шапин; Кочетков; Багрицкий; Гумилев: посмертные стихи: Огненный столб; Ахматова; Анно Домини; Манделынтамм; Fristia; Всеволод Рождественский; Лето, Б. Медведица. Луговской; Клюев; Ленин, Избяные пссни. Сергей Городецкий, новые стихи. Тихонов Орда, Брага; Грузинов; Иннокентий Анненский.

После обеда уехал Пяст, я лег спать и не выспался: до того утомил он меня.

За день распустились тополя и присоединились к березам, а липа еще черная, парит ужасно, стало в одной рубашке жарко, начинается сильная гроза, летний дождь, и переворот в природе завершается ночью сверканием беспрерывным с разных сторон всего неба (Воробьиная ночь). Этот переворот сразу открывает нам загадочное лицо этой весны (никто не запомнит).

Пяст рассказал мне, что у Блока была грыжа, которая делала невозможным для него половой акт (это плюс к тому, что сообщил Разумник: Люб. Дмитр. была его Прекрасной Дамой). Еще Пяст сообщил, что Блок говорил ему о происхождении его Христа: «Слово само написалось, почему, я не знаю». Я объяснил Пясту, почему написалось, и он согласился (Блок бросился в «чан», и ему представилось, что он воскреснет вождем народа, Христом).

Из романа Пяста, несомненно, автобиографического, вижу я тождество со своими переживаниями: 1) Поцелуй Джиоконды 2) Ее ненависть. Но Пяст беспомощен в изображении, пишет по свежим следам и не может значимость своей жизни утвердить вне себя.

Горький прислал письмо о злобе Гиппиус (злоба политическая из-под Христа).

Розанов, конечно, страшный разрушитель, но его разрушение истории, вернее, разложение столь глубоко, что ближайший сосед его на том же пути неминуемо должен уже начать созидание. Ведь борьба с Христом сводится, в конце концов, к борьбе с историческим уклоном людей, с изменой их вечной трагедии человека, представляемого в образе Христа. Отняв у людей исторического Христа, Розанов предоставляет