несомненно, люблю, находится перед моими глазами, и это вполне естественно: просто вижу лицо ее на том конце стола. А дальше эти лица располагаются особенно: те, которых я не особенно любил, встают передо мной так ясно, что я могу их нарисовать, иногда в профиль, иногда и en face [20]. Не могу сказать наверно, но это будет почти правда, если скажу, что черты этих женщин выступают теперь в моей памяти тем более не ясно, чем я сильнее любил и, наконец, от которой все началось и к которой все мое возвращается, вокруг которой все другие женщины вращаются, как погасшие земли, это одно совершенно не поддается восстановлению линиями и красками.
Я могу сказать, конечно, что глаза у нея были карие, волосы каштановые, щеки ея были розовые, рост средний и вся она была в фигуре с некоторой склонностью к хозяйственной полноте. Я мог бы с точностью описать все ее кофточки, юбки, шляпки, в которых она приходила ко мне на свидания. Я могу, например, по шотландской клетчатой кофточке ее вспомнить мельчайшие детали пейзажа, архитектуры домов и лица, которые в ту минуту попадались на глаза. Мало того, теми самыми глазами, которые видели шотландскую кофточку, я могу сейчас увидеть страны, народы, мне кажется, еще бы немного мне прибавить той божественной страсти и я бы мог весь земной шар изобразить как лицо. Все от нее, а между тем ее лицо, когда я повернусь к нему, исчезает. Мало того, я и человеком-то разумным и деятельным, и любящим жизнь стал сознавать себя, когда научился понимать, что и не надо смотреть ей в лицо, искать ее. Очень похоже как если бы слепец, наслышанный о красоте нашего великого солнца, прозрел бы и стал бы смотреть на него: он ничего бы не увидел и, кроме боли, ничего не узнал. Так о солнце нашем узнать можно правду, только если не смотреть на него, повернуться к нему спиной и смотреть на освещенные им предметы. Совершенно так же было со мной и в любви: не только не вижу ее прекрасного лика, но и духовное все исчезает в лучах, и те другие женщины, которых я после пробовал любить, вращаются вокруг меня, как потухшие земли вокруг нашего солнца.
Как странно, что иногда за свою неспособность к какому-нибудь обыкновенному всем доступному знанию приходится благодарить. Я совсем неспособен к математике и потому к астрономии. Благодаря своей полной бездарности в этом, я не зарылся в формулах движения мира так глубоко, что не могу вернуться, как настоящие ученые, к самой силе, от которой дается толчок к знаниям по вычислениям хода миров во вселенной. Безвыходное положение моего разума в смысле счета и меры обращает его внутрь себя, и там я узнаю по себе, по своим женщинам совершенно такое же круговое движение светил и земель, и всей жизни нашей, как математик узнает в свои трубы с огромными стеклами.
Сегодня весь день идет теплый дождь. В общем, лес все еще шоколадный, и только земля совсем зеленая, и тоже дымкой зеленеют вдали молодые кусты ранней ивы и черемухи.
Что делать? золото прошлого передается нам в навозе…
Наярятся в девках, а там все равно, куда нести хомутину.
— Как это отдать девичью честь под кустом неизвестному человеку?
Политика. Налет на торгпредство в Лондоне.
В мировой политике у нас стало похоже на прежнее положение нелегальных кружков: бывало, налетят жандармы, а либеральная пресса возмущается, так по этой либеральной мягкотелой пушнине подвигалась вперед революция. Теперь же в Англии не пушнина, а какие-то «твердолобые». Они могут сказать: «Да, вы правы, товарищи, в нашей среде много зла, от которого терпит рабочий класс, но если дать вам власть, зла не уменьшится, а потому нам передавать вам власть нет никаких оснований, кроме одного: нашей слабости, и у вас нет никакого права на власть, кроме природных прав варварства над слабыми. Значит, весь вопрос в силе, и если вы нас называете культурными варварами, то некультурные варвары слабее ведь, вы свою слабость…»
Давно уже не снились родные, вероятно, потому что я их описал. И тоже невеста моя забыла меня, и тоже, конечно, потому что я взялся ее описать.
Миролюбов ездит из Москвы каждую субботу в Дерюзино и уезжает в понедельник на службу. Он говорил, что там два петуха токуют, и раз случилось, он одного убил. «Теперь, значит, один остался?» — спросил я. «Нет, два, — ответил он, ведь это случилось со мной лет 5 тому назад». Вот такие бывают охотники.
Вчера была Т. В. Розанова. Боюсь, что она со временем станет совершенной ханжой. В среду мы пойдем с ней в 4 д. искать могилу Розанова.
Политика международного заговора с провалами в полпредствах, большое с техникой малого, мне кажется, достойна осуждения и с большевистской точки зрения: «шалуны».
Друг мой, теперь, наконец, я понял, почему многие, изображая героев, так осторожно пользуются историей собственной любви, что только малые крохи достаются нам этого золота в пухлой лигатуре героев романа. Все боятся, как бы не проболтаться им, чтобы другие не сочли их слишком сентиментальными и еще хуже безумными. Конечно, да, безумными, потому что своя интимная ночь ведь совершенно своя и никому не понятна. А еще нельзя рассказать свою тайну из опасения, что потом себе-то ничего и не останется. Ведь есть чудесные повторные сны, которых нельзя рассказать, потому что как только расскажешь или запишешь, они больше повторяться не будут. Я это все очень хорошо сознаю: без «героя» свое рассказать невозможно, герой необходим. Но ведь критики за своими письменными столами, читатели за своими самоварами будут непременно говорить об Алпатове, продолжая понимать его через себя. А я тоже читатель, и мне тоже хочется поболтать о себе и так представляется, что это не должно ослабить интереса к роману.
Сегодня в 7 утра.
Состояние атмосферы в 7 у. 16 мая: высокое давление в южной полосе Европы, в большей части Сибири (Днепро-Петровск) 772, Томск 770) и на севере Скандинавии (Ингой 766). Низкое давление на Западе Европы, в Туркестане и на северной половине Европы (Кызыл-Орда 760, Вологда 751).
Рассмотрел, что вся работа Старова никуда, и сам он, такой умный, такой начитанный и речистый, теперь лежит вдребезги пьян, рядом с ним тоже пьяный сын его мальчик Пашка. Приходил рядиться на отделку нижнего этажа Василий Савельев, смотрели работу Старова. «А как хорошо говорит!» — сказал я. «Это всегда так, — ответил Василий, — значит, плохо работает». — «Почему так?» — «Потому что у каждого своя специальность». В словах Василия была глубокая ирония, просвечивающая в огромную массу настоящего трудового народа, где все делают молча, где разговор — серебро, молчание — золото.
Есть люди, которые понимают в искусстве только трагическое. К ним принадлежит Т. В. Розанова. И это у нее из жизни: одна за другой сестры кончают самоубийством, сейчас подходит очередь к Вере, которая приехала смущать Таню, без того уже еле живую.
В русском интеллигенте-сектанте, старом революционере, одной из главных черт было чувство
