скажете, отец в сарай ушел». Когда мать пришла и услышала это, сейчас же в сарай, и как увидела, сама рядом повесилась. Ребятишки, маленькие, досидели до вечера, стемнело, а лампу налить не умеют, и побежали к Кузьме. Тот смекнул сразу дело и когда наведался в сарай, прямо же в Совет. Но там, оказалось, гуляют по какому-то поводу. Все пьяные. Вот он им говорит: «Вы плохо обобрали брата Александра, у него в сарае две туши висят». А оно часто бывает, что в ссоре брат на брата доносит. Люди отвечают: «Завтра обыщем». — «Нет, — требует Кузьма решительно, — сейчас идите, к завтраму туши уберут». Ну, пошли, четверо их и Кузьма. Как глянули, так побелели и хмель вон. А Кузьма вынул револьвер, всех четырех положил, после и себя.
(Что повесились — верю, а что застрелил четырех, это, вероятно, наслоение желанного возмездия).
— Очень умный человек! — сказал я. А Марья ответила без всякой иронии:
— Как не быть и умным, с мололетства бутылка в кармане.
— Как, — воскликнул я, — да разве бутылка ума прибавляет.
— А нет! — сказала Марья, — вот и мы с вами сидели, в рот воды набрали, а выпили и заговорили про ум и про все. (Сюда же из Мамина-Сибиряка: о гуманности в кабаке, см. выше).
— Пропали! — сказал великан, — мужики пропали!
— И не вернутся? — спросил я.
Он был сильно выпивши, но все-таки мои слова его будто стукнули, он как бы отметнулся назад, всмотрелся в меня и сказал весело: «Тут меня в трактире Божья пчелка дожидается». В это время вышел из трактира без шапки юноша, весь ободранный, всякие тряпки из пиджака и грязная вата, сам еле на ногах стоит. «Деловой человек, — шепнул великан, — гуляет». И распростился.
Радуга вокруг солнца. Вперед, к земле!
Марья-ого-го! и Матрена-охо-хо! пришли обе возбужденные и говорят:
Вперед, к земле!
Наконец-то мне удалось побывать на большом уральском строительстве, и эта поездка разбила в пух и прах то мое представление, которое сложилось из материалов повседневных моих наблюдений строительства возле себя и чтения газет.
Точно так же, как, помню, после поездки на фронт во время войны с Германией я почувствовал очень остро несоответствие маленькой текущей литературы с адским величием картины мирового зла, так и теперь, вижу, пресса не стоит на уровне дела. Не бойтесь, однако, тт. литераторы, мой камень в ваш огород если и полетит, то не с той стороны. Как могу я бросить камень, если сам плохо могу писать о деле, которого на свете не было.
— Ну, М. М., справляем Николу Вешнего! конечно, в колхоз не поступаем.
И это несмотря на мои советы и длинные доказательства невозможности хозяйства вне колхоза. По- видимому, у них есть источники какого-то более убедительного знания. Я думаю, это знание идет от одной бабы к другой везде и всюду. Сейчас все бабы говорят об удавившейся семье в Харлампиевке. Очень возможно, под впечатлением этого самоубийства наросло раздражение против правительства с их колхозами. А между тем видимо эпидемия самоубийств разрастается.
Теперь все сводится к севу и урожаю: будет посеяно и собрано — так, нет, — если голод, — все пропало. Воистину в руце Божией…
Сегодня ночью случилось, как бывает иногда, не «идейно», а органически цельно как бы по седому волосу пришел к разделению всех людей, во-первых, на индивидуалистов таких, которые, в конце концов, если дело их перестанет иметь какое-нибудь значение для общества, и вообще все потеряно, то будут бороться просто за себя и в этом дойдут до конца. На этом индивидуализме и строится капиталистический мир.
Другие лица свои неудачи, обиды преодолев, применяют в сострадание к другому существу, если оно несчастно, или в сорадование, если жизнь его вполне хороша и достойна того. Эти люди могут вступить в органическое родство с миром. Христианство нам дало много таких людей. И тот социализм, который мы принимаем от своих отцов, казался преемником такой психики. Я думаю даже, что и в нынешнем нашем движении лучшие люди именно такие. Но к этому духовному «ударничеству» присоединяется лично- материальное, в котором простой человек вдруг делается государственным и возможно вырастает во сто крат в своих собственных глазах…
«Любовь всякую, и духовную, я понимаю, как тепло от закрытой печи. Непременно в печи должны гореть дрова, и печь должна быть закрыта. Откуда же возьмется любовь, хотя бы самая раз-духовная, если сама-то печь холодная, или все тепло ее уходит в трубу». (М. П.)
Пол (эрос) это печь мира.
В полдень в центре города я шел по улице, на которой обнажился навоз, как всегда бывает весной, обнажился на угреве, замерз и так остался, представляя собой ужасный тормоз для санной езды. Мороз был сегодня такой с ветром, что уши и руки мерзли, несмотря на явно греющие лучи солнца. Между тем, по навозной дороге бежали ручьи. Я это объясняю тем, <что> темный цвет дороги давал возможность проникать тепловым лучам.
Те простые радости жизни, которые доступны всем обыкновенным здоровым людям, для некоторых обойденных людей (одних физических калек только взять!) являются достижением целой жизни: они достигают этого путем преодоления личной обиды и неудачи через перемену этого или в сострадании к подобным существам или в сорадовании тем, кто счастлив и радостен. По-моему было бы очень справедливо и мудро таких людей, вынужденных огромную часть своей жизни тратить на борьбу с собой — освобождать их от войны и политики, требующих от человека цельности и
Распределитель № 1.
Это поострей каст и классов (семга или вобла). Почему же? Потому что человек биологически расчленен. Вопросы демократии и коммунизма сводятся к обеспечению возможности для всякого индивидуума занять любое положение (от воблы до икры).
Да, мы все, человеки, биологически расчленены между собой так же, как галка и ястреб, или селедка и лошади. Вот именно, что в психобиологии мы содержим в себе не только человека, но птицу,
Разговор о качестве (в связи с требованием государства).
Ремесленная душа:
