А в остальном свидание прошло очень хорошо, – тихо, спокойно, без ругани и нервов, в том числе и моих. Чуть ли не впервые за все время, после перевода на 11–й я уже не волновался так безумно, чем и как встретят там, в бараке, не доберутся ли до дневников, стихов и пр. Здесь это казалось совсем уж маловероятным. Было 2 главных угрозы – что придет шмон и все мои баулы и вещи под матрасом и в тумбочке перевернет вверх дном; и что приедет очередная комиссия, и мои сумки утащат в каптерку, откуда их доставай потом, ищи ключ...
15–35
Пока писал – прервал визитом наглый “телефонист”, заранее обещавший сегодня зайти. Прежде чем дать мне позвонить матери, он стряс с меня банку кофе (заранее еще им через меня у моей матери выклянченную), шоколадку, баночку балтийских сардин (лежат у меня давным–давно и по одной отдаются ему), плюс еще – очень клянчил колбасы. Я предвидел это и отдал ему остаток батона, оставшийся у меня еще от завтрака 26.9.09, т.е. привезенный в прошлую (короткую) свиданку. Клянчил еще гарнир, но брикеты лапши у меня считанные, по дням, и тут обжору–наглеца ждал облом. :)
Да, так вот. Все обошлось хорошо, это была одна из самых спокойных и мирных свиданок, ей–богу. Конечно, было очень тошно расставаться, как всегда, уходить. Но и то – уже не так безумно и беспредельно все–таки, как раньше. Теперь, к счастью, во всем моем тут сидении, прошлом и будущем, есть глубокий смысл эти годы не были просто потеряны тут вообще впустую! Вспоминалось все время, как выходили со свиданки в марте этого года, и Миша, дневальный 1–го этажа, сказал: “Я знаю, что все это когда–нибудь кончится”, – в ответ на вопрос матери, как он выдерживает здесь... Что ж, с тех пор прошло уже полгода. Еще на 1/10 моего срока стал ближе конец... Осталось мне тут уже, считай, год и 5 с половиной месяцев, 536 дней.
С переводом на 11–й стал я ходить в столовку раньше, в самый разгар обеда всех отрядов с обоих “продолов” – и стал, считай, ежедневно попадать под муштру и хамское командование “мусоров” у столовки, на пути и туда, и оттуда. “Построились!”, “Разобрались по трое!”, и т.д. и т.п., и орут, и командуют, и ходят– смотрят, как “разобрались”, и не пускают дальше, пока не “разберешься”... Мразь!.. На 13–м все же мы шли предпоследними – нередко “мусора” уже уходили, не дожидаясь нас. Я уже говорил отряднику 13–го, еще будучи там, что все эти построения у столовой есть унижение человеческого достоинства, – во сколько же раз это унижение возросло теперь, став ежедневным, и не по разу в день!.. Мерзко и тошно так, что сегодня, после окриков и команд на входе в ворота столовки отрядника 9–го и еще какого–то “мусора” – меня всего аж трясло от унижения и бессильной ненависти. Я бы убил обоих своими руками, хоть из автомата, хоть топором, но – быдло молчит, терпит, покорно строится... Мерзкое, рабское русское быдло, населяющее империю, из–за которого я и сижу здесь...
ОКТЯБРЬ 2009
1.10.09. 9–14
Действительно (“в натуре”, как они говорят), каждая баня здесь – событие, и о каждой придется, видимо, писать отдельно. Вчера вечером баня еще работала, но неясные предчувствия мучили, по–моему, не меня одного. И точно! – между зарядкой и завтраком разнесся “слух ужасный” – бани не будет, т.к. нет дров! Опять та же история, что и в прошлый четверг...
Но тут уже, посомневавшись немного и повинуясь своему внутреннему голосу, я решил загодя приготовленный банный пакет все же взять с собой на завтрак. Не тяжелый он, в конце концов, руки мне не оттянет; зайду из столовки, спрошу, будет – не будет, на месте сам все узнаю. К тому же и еще кое–кто выходил, несмотря на громкий слух об отсутствии дров, с пакетами, – не я один буду таким дураком...
Пока сидел в столовке, смотрел все время на трубу бани – с моего места в этом 11–м отряде она теперь близко и хорошо видна. Даже на фоне хмурого, серого осеннего неба было видно, что из трубы явственно идет дым, хоть и несильный. Это укрепило меня в моих планах, –как хорошо, что я послушался внутреннего голоса и взял с собой пакет!
Пришел туда. Передо мной проскочили еще двое, не знаю, с какого отряда. Заглянул в зал – один человек моется под “блатной” отдельной “лейкой”, включаемой прямо здесь, в зале. Те двое разделись, конечно же, раньше меня – и тоже рванули к этой “лейке”. Я – четвертый – стою чуть поодаль и жду. Сам не знаю, чего жду – то ли когда будет возможно тут хоть намочиться, то ли когда включат все “лейки”; но пришел я туда в 7–30, зашел в зал – минут 35 8–го всего, а включат–то (если включат) только в 8 утра...
Короче, я помылся под этой блатной “лейкой”, быстро, но вполне нормально, одним из 4–х. Больше народу не было никого. Когда вымылись и вышли, вот этот, мывшийся еще до нашего прихода, тоже стал говорить всем вновь приходящим, что бани не будет – нет, мол, дров, даже в стирку вещи не взяли (прачечная для постельного белья, имелось в виду).
Стекла, разумеется, в окна там так и не вставили, лишь один из пустых проемов снизу кто–то закрыл парой фанерок (не прибитых, а просто поставленных), но это примерно четверть или 1/5 проема, так что без толку.
Сейчас вот выглянуло робкое солнышко, но вообще – погода уже вполне осенняя. Сильный холодный ветер срывает уже полностью пожелтевшую листву с берез и бросает в лужи от недавних дождей. Выхожу утром, в 6–05, на зарядку, – уже совсем темно. Осень... Еще не последняя, вопреки Шевчуку...
Юра, “обиженный” с 13–го, принес вчера вечером, перед проверкой, опять Маню, сейчас она у меня. У них на 13–м, говорит, ничего не ела, только спала. Здесь – набрасывается на все, что ни дашь; как только я за чем–то лезу, шуршу пакетами и пр. – как всегда, трется ушами об руку, лезет на колени и всячески просит, а завидев что–то съедобное – аж мяукать начинает!..
Болит вот уже 2–й день зуб, довольно сильно и притом практически постоянно, и это не может не беспокоить. Еще терпимо, но уже утомляет эта постоянная боль.
Ситуация ухудшается: блатные наглеют. Местные (полу)блатной хмырь, чьим телефоном я тут, в бараке, время от времени пользуюсь, вчера, когда я только пришел утром, выклянчил у меня сперва “к чаю” шоколадку (из тех, что подешевле, специально для них), плюс 3 пакетика чая. Потом, когда вечером я ждал чайник, чтобы пить чай, – эта же харя подошла опять и стала просить себе что–нибудь на ужин к гарниру. Я сказал, что возможности у меня нет (дай один раз одному – и этот повадится, и еще толпа любителей халявы набежит!..). Но после проверки он приперся опять – ко мне, “в гости” – долго клянчил, перемежая это разговорами о том о сем (о мобильном интернете, в частности, и о том, как он сидел в “красной” “хате” на централе в Нижнем) – и таки, чтоб отвязался, пришлось достать (баул из–под шконаря, еле–еле, став на колени и залезя под шконку, т.к. баул цепляется за крючки сетки) и дать ему банку тех же сардинок, что я давал “телефонисту” (и держал для него на будущее). Осталось еще 2 банки. Взяв, он тут же сказал нечто (я не вполне понял), что, мол, я кого–то могу “шумануть” по телефону, или меня сами “шуманут” (мать или еще кто–нибудь). Так подтвердилось в точности мое давнее понимание, что никто из этой швали, имея телефон и зная мою зависимость от связи, не упустит случая “подоить” меня по поводу еды, сладкого, чая и пр., а мой твердый отказ – поставит под удар и риск возможность матери дозвониться на номер этого конкретного блатного. Собственно, я все же дал ему банку именно по этой причине, чтобы не рвать “отношения” до конца.
17–07
Стоял сейчас в “фойе”, ждал своей очереди стричься (3 месяца не стригся, ждал свиданки) – прошло мимо, увидело меня и “наехало” мелкого росточка блатное чмо, заправляющее тут всем в бараке, – типа, главная фигура, общезоновского даже значения. У фигуры этой явная мания величия, ибо сперва она спросила, какой у меня телефон (?!!!), с интернетом или без (я ответил, что у меня нет никакого), потом – с чьих телефонов в бараке я звоню (я назвал одного, о чем, кстати, жалею); а потом это чмо опять понесло что–то на тему о том, что от моего имени, без моего ведома пишутся какие–то статьи, я любитель писать всякие статьи, и т.п. (речь шла, без сомнения, все о той же зимней еще жалобе матери насчет книг, но сказано, насколько я помню, было именно “статьи”), и этим я затрагиваю такие темы, что ставлю жизнь непосредственно этого чма под угрозу со стороны “мусоров”, – в общем, примерно так. Точно и дословно его бормотание я, увы, не запомнил, но ответил, что его жизнь мне вообще малоинтересна. Это животное (не
