- 1
- 2
– А, не до чаю мне, – забубнил Опишков, надевая штаны, – масса ждеть, чтоб ей ни дна ни покрышки… Мне эта масса вот где сидит (тут Опишков похлопал себя по шее). Какого лешего этой массе… – Голос Опишкова напоминал отдаленный гром или телегу на плотине… – Масса… У меня времени нету. Делать им нечего…
Опишков застегнул разрез.
– Придешь-то скоро? – спросила супруга.
– Чичас, – отозвался Опишков, стуча сапогами по крыльцу, – я там прохлаждаться не буду… с этой массой…
И скрылся.
В зале, вместившем массу транспортников 3-го околотка 1 участка, при появлении тов. Опишкова пролетело дуновение и шепот:
– Пришел… Пришел… Пе-Де… глянь…
Председатель собрания встал навстречу Опишкову и нежно улыбнулся.
– Очень приятно, – сказал он.
– Бур… бур… бур… – загромыхал в ответ опишковский бас. – Чего?
– Как чего? – почтительно отозвался председатель. – Доклад ваш… Хе-хе.
– Да-клад? – изумился Опишков. – Кому доклад?
– Как кому? Им, – и председатель махнул в сторону потной массы, громоздящейся в рядах.
– Вр… пора… гу… гу… – зашевелилась и высморкалась масса.
Кислое выражение разлилось по всему лицу Опишкова и даже на куртку сползло.
– Ничего не пойму, – сказал он, кривя рот, – зачем это доклад? Гм… Я доклады делаю ежедневно Пе-Че, а чего еще этим?..
Председатель густо покраснел, а масса зашевелилась. В задних рядах поднялись головы…
– Нет уж, вы, пожалуйста, – забормотал председатель, – Пе-Че само собой, а это, извините за выражение, само собой, потрудитесь…
– Гур… Гур… – забурчал Опишков и сел на стул. – Ну, ладно.
В зале сморкнулись в последний раз.
– Тиш-ше! – сказал председатель.
– Гм, – начал Опишков. – Ну, стало быть… чего ж тут говорить… Ну, сделано 3 версты разгонки.
В зале молчали, как в гробу.
– Ну, – продолжал Опишков, – шпал тыщу штук сменили.
Молчание.
– Ну, – продолжал Опишков, – траву пололи. (Молчание.)
– Ну, – продолжал Опишков, – путь, как его, поднимали.
Молчание нарушил тонкий голос:
– Ишь, трудно ему докладать. Хучь плачь!
И опять смолкло.
– Ну? – робко спросил председатель.
– Что 'ну'? – спросил Опишков, заметно раздражаясь.
– А сколько это стоило, и вообще, извиняюсь, какая продолжительность, как говорится, и прочее… и прочее…
– Я не успел это подготовить, – отозвался Опишков голосом из подземелья.
– Тогда, извиняюсь, нужно было предупредить… ведь мы же просили, извиняюсь.
Опишковское терпение лопнуло, и лицо его стало такого цвета, как фуражка начальника станции.
– Я, – заорал Опишков, – вам не подчиняюсь!.. (В зале гробовое.)
– Ну вас к богу!.. Надоели вы мне, и разговаривать я с вами больше не желаю, – бухнул Опишков и, накрывшись шапкой, встал и вышел.
Гробовое молчание царило три минуты. Потом прорвало.
– Вот так клюква! – пискнул кто-то.
– Доложил!
– Обидели Опишкова…
– Вот дык свинство учинил!
– Что же это, стало быть, он плювает на нас?!
Председатель сидел как оплеванный и звонил в колокольчик. И чей-то рабкоровский голос покрыл гул и звон:
– Вот я ему напишу в 'Гудок'! Там ему загнут салазки!! Чтобы на массу не плювал!!
(Рассказ-фотография)
Дунька прилетела как буря.
– Товарищ Опишков-е-е, – выла Дунька, шныряя глазами. – Где ж он? Товари…
Басистый кашель раздался с крыльца, и т. Опишков, подтягивая пояс на кальсонах, предстал перед Дунькой.
- 1
- 2