- Так вот как!? Илька вспыхнула и бросила в сторону медальон. - Так вот как!? Она любит его? Гм... Хорошо... Илька упала на диван и нервно задвигалась. - Она смеет его любить? - забормотала она. - Так нет же! Андре! Ради бога!
{01343}
Репортер поднялся, похлопал рукой по коленям и подошел к ней. - Андре... Хорошо, я буду вас любить, только исполните одну мою просьбу... - Какую хотите! Тысячу просьб, моя дорогая! - Я не хотела до сих пор делать это, но... теперь вынуждена... Выбираю вас своим мстителем... Вы были хоть раз на моей родине? И Илька, облокотившись о плечо репортера, принялась шептать ему на ухо. Шептала она очень долго, с жаром, жестикулируя руками. Он записал кое-что в свою репортерскую книжку. - Исполните? - спросила она. - Да... Я ее ненавижу после того, что услышал от вас... - Поезжайте сейчас же... - Как же вы узнаете, исполнил я поручение или нет? - Я поверю вашему честному слову, - сказала Илька. - В свою очередь, Илька, дайте мне честное слово, что вы... не обманете меня... Илька на секунду задумалась. Еще бы! Ей приходилось низко солгать, солгать человеку преданному, честному и... первый раз в жизни. - Честное слово, - сказала она. Репортер поцеловал ее руку и вышел. Через час он уже сидел в вагоне, а на другой день был вне Франции. Выпроводив репортера, Илька вышла из уборной в фойе, уставленное столиками. Бледная, встревоженная, забывшая, что она в этот вечер объявлена больной, она заходила по всем комнатам. Ей не хотелось думать, но самые ужасные, беспокойные думы сменяли одна другую в ее горячей головке. Мысль, что ее барон любит или любил эту женщину, терзала ее. Когда она вошла в партер, взоры публики обратились к ней и к ложе мадам Бланшар, которая сейчас только утверждала, что Илька больна и лежит в постели. 'Новенькие', подвизавшиеся в это время на сцене, вдруг услышали шипенье, свист, аплодисменты и принялись кланяться... но публика не им шикала и аплодировала... - На сцену! Венгерские песни! - закричала неистовавшая публика. - Марш на сцену! Илька! Браво!
{01344}
Илька улыбнулась, показала рукой на горло и вышла, предоставив толстой Бланшар самой ведаться с обманутой публикой. Она пошла в один из кабинетов ресторана, где обыкновенно ужинала с 'друзьями'. За ней последовали ее поклонники. Ужин на этот раз вышел невеселый. Илька молчала и ничего не кушала. Вместо веселого смеха и ломаного французского языка, 'друзьям' пришлось слушать одни только глубокие вздохи. Сези, главный заправила ужином, тоже был угрюм. - Чёрт бы побрал эти невинности с их невинными рожицами! - бормотал он, пожирая глазами Ильку. Дезире пил и молчал. В последнее время несчастный драгун стал задумываться... Ильке, которая требовала сто тысяч, он не мог предложить и двух. Его отец на днях умер, и имение поступило в распоряжение кредиторов. На бескорыстную любовь он не рассчитывал: он знал, что он некрасив и что эти девчонки корыстолюбивы... Сын банкира Баха, Адольф, на обязанности которого лежало напаивать всех шампанским, сидел рядом с Илькой и фамильярничал. Он, как самый богатый, имел на это право... Он пил из Илькиной рюмки, шептал Ильке на ухо и т. п. Это фамильярничанье наводило еще большую тоску на ужинавших, которые терпеть не могли Адольфа Баха за его богатство. В нескольких шагах от стола, за которым пили, у окна сидели два старичка. Один из них - фабрикант из Лиона, Марк Луврер, другой... В другом вы не узнаете нашего старого знакомого, скрипача Цвибуша, хотя это и он. Он сильно изменился. Он похудел, побледнел, и лоб не блестит уже от пота. В глазах апатия, покорность судьбе... Старый Цвибуш махнул на всё рукой... Всё пропало для него с его Илькой. На нем уже нет рубища. Белая сорочка с золотыми запонками и черный фрак облекают его всё более и более худеющее тело... С Луврером, одним из самых ярых поклонников Ильки, он беседовал... о литературе. К трем часам все, за исключением Цвибуша, его дочери и Луврера, были уже пьяны. Хмель несколько расшевелил невеселых, угрюмых кутил. Безнадежная любовь разгорячила их пьяные головы. Языки
