И, высунувшись наполовину из будки, барон кивнул головой первому актеру и прибавил уже не декламирующим, а небрежным, потухшим голосом: - Продолжай! Первый актер продолжал, но не тотчас. Минуту он промедлил, и минуту в театре царило глубокое молчание. Это молчание нарушил сам барон, когда, потянувшись назад, стукнулся головой о край будки. Послышался смех. - Браво, барабанщик! - крикнули из райка. Думали, что прервал Гамлета не суфлер, а старый барабанщик, дремавший в оркестре. Барабанщик шутовски раскланялся с райком, и весь театр огласился смехом. Публика любит театральные недоразумения, и если бы вместо пьес давали недоразумения, она платила бы вдвое больше. Первый актер продолжал, и тишина была мало-помалу водворена. Чудак же барон, услышавши смех, побагровел от стыда и схватил себя за лысину, забыв, вероятно, что на ней уже нет тех волос, в которые влюблялись когда-то красивые женщины. Теперь мало того, что над ним будет смеяться весь город и все юмористические журналы, его еще выгонят из театра! Он горел от стыда, злился на себя, а между тем все члены его дрожали от восторга: он сейчас декламировал!
{01458}
'Не твое дело, старая, заржавленная щеколда! - думал он. - Твое дело быть только суфлером, если не хочешь, чтобы тебе дали по шее, как последнему лакею. Но это возмутительно, однако! Рыжий мальчишка решительно не хочет играть по-человечески! Разве это место так ведется?' И, впившись глазами в актера, барон опять начал бормотать советы. Он еще раз не вынес и еще раз заставил смеяться публику. Этот чудак был слишком нервен. Когда актер, читая последний монолог второго действия, сделал маленькую передышку, чтобы молча покачать головой, из будки опять понесся голос, полный желчи, презрения, ненависти, но, увы! уже разбитый временем и бессильный: Кровавый сластолюбец! Лицемер! Бесчувственный, продажный, подлый изверг! Помолчав секунд десять, барон глубоко вздохнул и прибавил уже не так громко: Глупец, глупец! Куда как я отважен! Этот голос был бы голосом Гамлета настоящего, не рыжего Гамлета, если бы на земле не было старости. Многое портит и многому мешает старость. Бедный барон! Впрочем, не он первый, не он и последний. Теперь его выгонят из театра. Согласитесь, что эта мера необходима.
{01459}
ДОБРЫЙ ЗНАКОМЫЙ
По зеркальному льду скользят мужские ботфорты и женские ботинки с меховой опушкой. Скользящих ног так много, что, будь они в Китае, для них не хватило бы бамбуковых палок. Солнце светит особенно ярко, воздух особенно прозрачен, щечки горят ярче обыкновенного, глазки обещают больше, чем следует... Живи и наслаждайся, человек, одним словом! Но... 'Дудки!' - говорит судьба в лице моего... доброго знакомого. Я вдали от катка сижу на скамье под голым деревом и беседую с 'ней'. Я готов ее скушать вместе с ее шляпкой, шубкой и ножками, на которых блестят коньки, - так хороша! Страдаю и в то же время наслаждаюсь! О, любовь! Но... дудки... Мимо нас проходит наш департаментский 'отворяйло и запирайло', наш Аргус и Меркурий, пирожник и рассыльный, Спевсип Макаров. В руках его чьи-то калоши, мужские и женские, должно быть превосходительные. Спевсип делает мне под козырек и, глядя на меня с умилением и любовью, останавливается около самой скамьи. - Холодно, ваше высокобл... бл... На чаишко бы! Хо-хе-с... Я даю ему двугривенный. Эта любезность трогает его донельзя. Он усиленно мигает глазками, оглядывается и говорит шёпотом: - Оченно мне жалко вас, обидно, ваше благородие!.. Страсти как жалко! Точно вы мне сынок... Человек вы золотой! Душа! Доброта! Смиренник наш! Когда намедни он , превосходительство то есь, накинулся на вас - тоска взяла! Ей-богу! Думаю, за что он его? Ты и лентяй, и молокосос, и тебя выгоню, то да се... За что? Когда вы вышли от него, так на вас лица вашего не было. Ей-богу... А я гляжу, и мне жалко... Ох, у меня
