это? - запищала головка. Ссыльный подбежал к тарантасу, впился глазами в головку, узнал, схватил за руку... - Неужели я не сплю?! Что такое? Ко мне?! Надумала, Оля? - Где здесь Барабаев живет? - А на что тебе Барабаев? - Он меня выписал... Две тысячи, вообрази, прислал... По триста в месяц, кроме того, буду получать. Есть здесь театры?.. До самого вечера шатался ссыльный по городу и искал квартиры. Дождь лил весь день, и не показывалось солнце. 'Неужели эти звери могут жить без солнца? - думал он, меся ногами жидкий снег. - Веселы, довольны без солнца! Впрочем, у них свой вкус'.
{02111}
ЛИСТ
(КОЕ-ЧТО ПАСХАЛЬНОЕ) Передняя. В углу ломберный столик. На столике лист серой казенной бумаги, чернильница с пером и песочница. Из угла в угол шагает швейцар, алчущий и жаждущий. На сытом рыле его написано корыстолюбие, в карманах позванивают плоды лихоимства. В десять часов начинает вползать с улицы в переднюю маленький человек, или, как изволит называть его -ство, 'субъект'. Субъект вползает, подходит на цыпочках к столу, робко берет в дрожащую руку перо и выводит на сером листе свою негромкую фамилию. Выводит он долго, с чувством, с толком, точно чистописанию учится... Набирает чернил на перо чуть-чуть, немножечко, раз пять: капнуть боится. Сделай он кляксу и... всё погибло! (Был однажды такой случай... Впрочем, некогда...) Росчерка он не подмахивает: ни-ни... И 'ер' вырисовывает. Кончив чистописание, он долго глядит на свою каллиграфию, ищет ошибки и, не найдя таковой, вытирает на лбу пот. - Христос воскрес! - обращается он к швейцару. Нафабренные усы приходят в троекратное соприкосновение с колючими усами... Раздаются звуки поцелуя, и в карман цербера с приятным звоном падает новая 'малая толика'. За первым субъектом вползает другой, за этим третий... и так до часу. Лист со всех сторон покрывается подписями. В четвертом часу цербер несет его в апартаменты. Старичок берет его в руки и начинает считать. - Все... Но, однако, что это значит? Пс! Тут, эээ... я не вижу ни одного знакомого почерка! Тут один чей-то почерк! Какой-то каллиграф писал! Наняли каллиграфа, тот и подписался за них! Хороши, нечего сказать! Трудно им было самим прийти и поздравить! А-ах! Что я им худого сделал? За что они меня так не уважают? (Пауза.) Эээ... Максим! Поезжай, братец, к экзекутору и т. д. ... _ _ _
{02112}
Одиннадцать часов. Молодой человек с кокардой на дне фуражки вспотел, тяжело дышит, красен... Он взбирается по бесконечной лестнице на пятый этаж... Взобравшись, он с остервенением дергает за звонок. Ему отворяет молодая женщина. - Ваш Иван Капитоныч дома? - спрашивает молодой человек, задыхаясь от усталости. - Ох! Скажите ему, чтобы он как можно скорей бежал к его -ству опять расписываться! Украли тот лист! Ох... Нужно теперь новый лист... Скорей!! - Кто же это украл? Кому он нужен? - Его чертовка... эта... фффф... Его экономка стянула! Бумагу собирает, на пуды продает... Сквалыжная баба, чтоб ей ни дна ни покрышки! Однако мне к восьмерым еще бежать нужно... Прощайте! _ _ _ Еще передняя... Стол и лист. В углу на табурете сидит швейцар, старый, как 'Сын отечества', и худой, как щепка... В одиннадцать часов открывается дверь из апартаментов. Высовывается лысая голова. - Что, еще никого не было, Ефимушка? - спрашивает голова. - Никого-с, ваше -ство... В первом часу высовывается та же голова. - Что, еще никого не было, Ефимушка? - Ни единой души, ваше -ство! - Гм... Ишь ты... Гм... Во втором часу то же, в третьем - то же... В четвертом из апартаментов высовывается всё туловище, с ногами и руками. Старичок подходит к столику и долго глядит на пустой лист. На лице его написана великая скорбь. - Гм... не то, что в прошлые годы, Ефимушка! - говорит он, вздыхая. - Так... Гм... И на лбу, значит,
