Лимонадов всё время уверял исправника, что он его уважает и вообще чтит всякое начальство, Водолазов представлял пьяных купцов и армян, а Феногенов, высокий, плотный малоросс (в паспорте он назывался Кныш) с черными глазами и нахмуренным лбом, продекламировал 'У парадного подъезда' и 'Быть или не быть?'. Лимонадов со слезами на глазах рассказал о свидании своем с бывшим губернатором генералом Канючиным. Исправник слушал, скучал и благодушно улыбался. Несмотря даже на то, что от Лимонадова сильно пахло жжеными перьями, а на Феногенове был чужой фрак и сапоги с кривыми каблуками, он был доволен. Они нравились его дочке, веселили ее, и этого ему было достаточно! А Маша глядела на артистов, не отрывала от них глаз ни на минуту. Никогда ранее она не видала таких умных, необыкновенных людей! Вечером исправник и Маша опять были в театре. Через неделю артисты опять обедали у начальства и с этого раза стали почти каждый день приходить в дом исправника, то обедать, то ужинать, и Маша еще сильнее привязалась к театру и стала бывать в нем ежедневно. Она влюбилась в трагика Феногенова. В одно прекрасное утро, когда исправник ездил встречать архиерея, она бежала с труппой Лимонадова и на пути повенчалась со своим возлюбленным. Отпраздновав свадьбу, артисты сочинили длинное, чувствительное письмо и отправили его к исправнику. Сочиняли все разом. - Ты ему мотивы, мотивы ты ему! - говорил Лимонадов, диктуя Водолазову. - Почтения ему подпусти...
{02186}
Они, чинодралы, любят это. Надбавь чего-нибудь этакого... чтоб прослезился... Ответ на это письмо был самый неутешительный. Исправник отрекался от дочери, вышедшей, как он писал, 'за глупого, праздношатающегося хохла, не имеющего определенных занятий'. И на другой день после того, как пришел этот ответ, Маша писала своему отцу: 'Папа, он бьет меня! Прости нас!' Он бил ее, бил за кулисами в присутствии Лимонадова, прачки и двух ламповщиков! Он помнил, как за четыре дня до свадьбы, вечером, сидел он со всей труппой в трактире 'Лондон'; все говорили о Маше, труппа советовала ему 'рискнуть', а Лимонадов убеждал со слезами на глазах: - Глупо и нерационально отказываться от такого случая! Да ведь за этакие деньги не то что жениться, в Сибирь пойти можно! Женишься, построишь свой собственный театр, и бери меня тогда к себе в труппу. Не я уж тогда владыка, а ты владыка. Феногенов помнил об этом и теперь бормотал, сжимая кулаки: - Если он не пришлет денег, так я из нее щепы нащеплю. Я не позволю себя обманывать, чёрт меня раздери! Из одного губернского города труппа хотела уехать тайком от Маши, но Маша узнала и прибежала на вокзал после второго звонка, когда актеры уже сидели в вагонах. - Я оскорблен вашим отцом! - сказал ей трагик. - Между нами всё кончено! А она, несмотря на то, что в вагоне был народ, согнула свои маленькие ножки, стала перед ним на колени и протянула с мольбой руки. - Я люблю вас! - просила она. - Не гоните меня, Кондратий Иваныч! Я не могу жить без вас! Вняли ее мольбам и, посоветовавшись, приняли ее в труппу на амплуа 'сплошной графини', - так называли маленьких актрис, выходивших на сцену обыкновенно толпой и игравших роли без речей... Сначала Маша играла горничных и пажей, но потом, когда г-жа Беобахтова, цвет лимонадовской труппы, бежала, то ее сделали ingйnue. Играла она плохо: сюсюкала,
{02187}
конфузилась. Скоро, впрочем, привыкла и стала нравиться публике. Феногенов был очень недоволен. - Разве это актриса? - говорил он. - Ни фигуры, ни манер, а так только... одна глупость... В одном губернском городе труппа Лимонадова давала 'Разбойников' Шиллера. Феногенов изображал Франца, Маша - Амалию. Трагик кричал и трясся, Маша читала свою роль, как хорошо заученный урок, и пьеса сошла бы, как сходят вообще пьесы, если бы не случился маленький скандал. Всё шло благополучно до того места в пьесе, где Франц объясняется в любви Амалии, а она хватает его шпагу. Малоросс прокричал, прошипел, затрясся и сжал в своих железных объятиях Машу. А Маша вместо того, чтобы отпихнуть его, крикнуть ему 'прочь!', задрожала в его объятиях, как птичка, и не двигалась... Она точно застыла.
