же его благородию стульчик, побей меня бог... Прикажете мерочку снять или дозволите шить на глазомер? - Ну-с... Твое сукно и чтоб через неделю было готово... Сколько возьмешь? - Помилуйте, ваше благородие... Что вы-с, - усмехнулся Меркулов. - Я не купец какой-нибудь. Мы ведь понимаем, как с господами... Когда на консула персидского шили, и то без слов... Снявши с капитана мерку и проводив его, Меркулов целый час стоял посреди избы и с отупением глядел на жену. Ему не верилось... - Ведь этакая, скажи на милость, оказия! - проворчал он наконец. - Где же я денег возьму на сукно? Аксинья, дай-ка, братец ты мой, мне в кредит те деньги, что за корову выручили! Аксинья показала ему кукиш и плюнула. Немного погодя она работала кочергой, била на мужниной голове горшки, таскала его за бороду, выбегала на улицу и кричала: 'Ратуйте, кто в бога верует! Убил!..', но ни к чему не привели эти протесты. На другое утро она лежала в постели и прятала от подмастерий свои синяки, а Меркулов ходил по лавкам и, ругаясь с купцами, выбирал подходящее сукно. Для портного наступила новая эра. Просыпаясь утром и обводя мутными глазами свой маленький мирок,
{03166}
он уже не плевал с остервенением... А что диковиннее всего, он перестал ходить в кабак и занялся работой. Тихо помолившись, он надевал большие стальные очки, хмурился и священнодейственно раскладывал на столе сукно. Через неделю мундир был готов. Выгладив его, Меркулов вышел на улицу, повесил на плетень и занялся чисткой; снимет пушинку, отойдет на сажень, щурится долго на мундир и опять снимет пушинку - и этак часа два. - Беда с этими господами! - говорил он прохожим. - Нет уж больше моей возможности, замучился! Образованные, деликатные - поди-кась угоди! На другой день после чистки Меркулов помазал голову маслом, причесался, завернул мундир в новый коленкор и отправился к капитану. - Некогда мне с тобой, остолопом, разговаривать!- останавливал он каждого встречного. - Нешто не видишь, что мундир к капитану несу? Через полчаса он воротился от капитана. - С получением вас, Трифон Пантелеич! - встретила его Аксинья, широко ухмыляясь и застыдившись. - Ну и дура! - ответил ей муж. - Нешто настоящие господа платят сразу? Это не купец какой-нибудь - взял да тебе сразу и вывалил! Дура... Два дня Меркулов лежал на печи, не пил, не ел и предавался чувству самоудовлетворения, точь-в-точь как Геркулес по совершении всех своих подвигов. На третий он отправился за получкой. - Их благородие вставши? - прошептал он, вползая в переднюю и обращаясь к денщику. И, получив отрицательный ответ, он стал столбом у косяка и принялся ждать. - Гони в шею! Скажи, что в субботу! - услышал он, после продолжительного ожидания, хрипенье капитана. То же самое услышал он в субботу, в одну, потом в другую... Целый месяц ходил он к капитану, высиживал долгие часы в передней, и вместо денег получал приглашение убираться к чёрту и прийти в субботу. Но он не унывал, не роптал, а напротив... Он даже пополнел. Ему нравилось долгое ожидание в передней, 'гони в шею' звучало в его ушах сладкой мелодией. - Сейчас узнаешь благородного! - восторгался он
{03167}
всякий раз, возвращаясь от капитана домой. - У нас в Питере все такие были... До конца дней своих согласился бы Меркулов ходить к капитану и ждать в передней, если бы не Аксинья, требовавшая обратно деньги, вырученные за корову. - Принес деньги? - встречала она его каждый раз. - Нет? Что же ты со мной делаешь, пес лютый? А?.. Митька, где кочерга? Однажды под вечер Меркулов шел с рынка и тащил на спине куль с углем. За ним торопилась Аксинья. - Ужо будет тебе дома на орехи! Погоди! - бормотала она, думая о деньгах, вырученных за корову. Вдруг Меркулов остановился как вкопанный и радостно вскрикнул. Из трактира 'Веселие', мимо которого они шли, опрометью выбежал какой-то господин в цилиндре, с красным лицом и пьяными глазами. За ним гнался капитан Урчаев с кием в руке, без шапки, растрепанный, разлохмаченный. Новый мундир его был весь в мелу, одна погона глядела в сторону. - Я заставлю тебя играть, шулер! - кричал капитан, неистово махая кием и утирая со лба пот. - Я научу
