всхлипыванья хозяйки, гости начинают тоскливо переминаться с ноги на ногу. У более чувствительных начинает почесываться в горле и около век. Председатель земской управы Марфуткин, желая заглушить неприятное чувство, нагибается к уху исправника и шепчет: - Вчера я был у Ивана Федорыча... С Петром Петровичем большой шлем на без козырях взяли... Ей-богу... Ольга Андреевна до того взбеленилась, что у нее изо рта искусственный зуб выпал. Но вот поется 'Вечная память'. Геликонский почтительно отбирает свечи, и панихида кончается. За сим следуют минутная суматоха, перемена риз и молебен. После молебна, пока отец Евмений разоблачается, гости потирают руки и кашляют, а хозяйка рассказывает о доброте покойного Трифона Львовича. - Прошу, господа, закусить! - оканчивает она свой рассказ, вздыхая. Гости, стараясь не толкаться и не наступать друг другу на ноги, спешат в столовую... Тут ожидает их завтрак. Этот завтрак до того роскошен, что дьякон Конкордиев ежегодно, при взгляде на него, считает своею обязанностью развести руками, покачать в изумлении головой и сказать: - Сверхъестественно! Это, отец Евмений, не столько похоже на пищу человеков, сколько на жертвы, приносимые богам. Завтрак, действительно, необыкновенен. На столе есть всё, что только могут дать флора и фауна, сверхъестественного же в нем разве только одно: на столе есть всё, кроме... спиртных напитков. Любовь Петровна
{03171}
дала обет не держать в доме карт и спиртных напитков - двух вещей, погубивших ее мужа. И на столе стоят только бутылки с уксусом и маслом, словно на смех и в наказание завтракающим, всплошную состоящим из отчаянных пропойц и выпивох. - Кушайте, господа! - приглашает предводительша. - Только, извините, водки у меня нет... Не держу... Гости приближаются к столу и нерешительно приступают к пирогу. Но еда не клеится. В тыканье вилками, в резанье, в жевании видна какая-то лень, апатия... Видимо, чего-то не хватает. - Чувствую, словно потерял что-то... - шепчет один мировой другому. - Такое же чувство было у меня, когда жена с инженером бежала... Не могу есть! Марфуткин, прежде чем начать есть, долго роется в карманах и ищет носовой платок. - Да ведь платок в шубе! А я-то ищу, - вспоминает он громогласно и идет в переднюю, где повешены шубы. Из передней возвращается он с маслеными глазками и тотчас же аппетитно набрасывается на пирог. - Что, небось противно всухомятку трескать? - шепчет он отцу Евмению. - Ступай, батя, в переднюю, там у меня в шубе бутылка есть... Только смотри, поосторожней, бутылкой не звякни! Отец Евмений вспоминает, что ему нужно приказать что-то Луке, и семенит в переднюю. - Батюшка! два слова... по секрету! - догоняет его Дворнягин. - А какую я себе шубу купил, господа, по случаю! - хвастает Хрумов. - Стоит тысячу, а я дал... вы не поверите... двести пятьдесят! Только! Во всякое другое время гости встретили бы это известие равнодушно, но теперь они выражают удивление и не верят. В конце концов все валят толпой в переднюю глядеть на шубу, и глядят до тех пор, пока докторский Микешка не выносит тайком из передней пять пустых бутылок... Когда подают разварного осетра, Марфуткин вспоминает, что он забыл свой портсигар в санях, и идет в конюшню. Чтобы одному не скучно было идти, он берет с собою диакона, которому кстати же нужно поглядеть на лошадь...
{03172}
Вечером того же дня Любовь Петровна сидит у себя в кабинете и пишет старинной петербургской подруге письмо: 'Сегодня, по примеру прошлых лет, - пишет она между прочим, - у меня была панихида по покойном. Были на панихиде все мои соседи. Народ грубый, простой, но какие сердца! Угостила я их на славу, но, конечно, как и в те годы, горячих напитков - ни капли. С тех пор, как он умер от излишества, я дала себе клятву водворить в нашем уезде трезвость и этим самым искупить его грехи. Проповедь трезвости я начала со своего дома. Отец Евмений в восторге от моей задачи и помогает мне словом и делом. Ах, ma chиre, если б ты знала, как любят меня мои медведи! Председатель земской управы Марфуткин после завтрака припал к моей руке, долго держал ее у своих губ и, смешно замотав головой, заплакал: много чувства, по нет слов! Отец Евмений, этот чудный старикашечка, подсел ко мне и, слезливо глядя на меня,
