предмета. В погонах ты или без погонов - это всё равно, было бы в тебе звание сохранено. Мы нисколько не обижаемся. А вот вас так действительно обидели, Павел Игнатьич! Могу посочувствовать. - То есть как-с? - спросил Вывертов. - Кто же меня может обидеть? - Я насчет того факта, что вас упразднили. Прапорщик хоть и маленький чин, хоть и ни то ни сё, но всё же он слуга отечества, офицер... кровь проливал... За что его упразднять? - То есть... извините, я вас не совсем понимаю-с... - залепетал Вывертов, бледнея и делая большие глаза. - Кто же меня упразднял?
{03224}
- Да разве вы не слыхали? Был такой указ, чтоб прапорщиков вовсе не было. Чтоб ни одного прапорщика! Чтоб и духу их не было! Да разве вы не слыхали? Всех служащих прапорщиков велено в подпоручики произвести, а вы, отставные, как знаете. Хотите, будьте прапорщиками, а не хотите, так и не надо. - Гм... Кто же я теперь такой есть? - А бог вас знает, кто вы. Вы теперь - ничего, недоумение, эфир! Теперь вы и сами не разберете, кто вы такой. Вывертов хотел спросить что-то, но не смог. Под ложечкой у него похолодело, колени подогнулись, язык не поворачивался. Как жевал колбасу, так она и осталась у него во рту не разжеванной. - Нехорошо с вами поступили, что и говорить! - сказал землемер и вздохнул. - Всё хорошо, но этого мероприятия одобрить не могу. То-то, небось, теперь в иностранных газетах! А? - Опять-таки я не понимаю... - выговорил Вывертов. - Ежели я теперь не прапорщик, то кто же я такой? Никто? Нуль? Стало быть, ежели я вас понимаю, мне может теперь всякий сгрубить, может на меня тыкнуть? - Этого уж я не знаю. Нас же принимают теперь за кондукторов! Намедни начальник движения на здешней дороге идет, знаете ли, в своей инженерной шинели, по-нынешнему без погонов, а какой-то генерал и кричит: 'Кондуктор, скоро ли поезд пойдет?' Вцепились! Скандал! Об этом в газетах нельзя писать, но ведь... всем известно! Шила в мешке не утаишь! Вывертов, ошеломленный новостью, уж больше не пил и не ел. Раз попробовал он выпить холодного квасу, чтобы прийти в чувство, но квас остановился поперек горла и - назад. Проводив землемера, упраздненный прапорщик заходил по всем комнатам и стал думать. Думал, думал и ничего не надумал. Ночью он лежал в постели, вздыхал и тоже думал. - Да будет тебе мурлыкать! - сказала жена Арина Матвеевна и толкнула его локтем. - Стонет, словно родить собирается! Может быть, это еще и неправда. Ты завтра съезди к кому-нибудь и спроси. Тряпка! - А вот как останешься без звания и титула, тогда
{03225}
тебе и будет тряпка. Развалилась тут, как белуга, и - тряпка! Не ты, небось, кровь проливала! На другой день, утром, всю ночь не спавший Вывертов запряг своего каурого в бричку и поехал наводить справки. Решил он заехать к кому-нибудь из соседей, а ежели представится надобность, то и к самому предводителю. Проезжая через Ипатьево, он встретился там с протоиереем Пафнутием Амаликитянским. Отец протоиерей шел от церкви к дому и, сердито помахивая жезлом, то и дело оборачивался к шедшему за ним дьячку и бормотал: 'Да и дурак же ты, братец! Вот дурак!' Вывертов вылез из брички и подошел под благословение. - С праздником вас, отец протоиерей! - поздравил он, целуя руку. - Обедню изволили служить-с? - Да, литургию. - Так-с... У всякого свое дело! Вы стадо духовное пасете, мы землю удобряем по мере сил... А отчего вы сегодня без орденов? Батюшка вместо ответа нахмурился, махнул рукой и зашагал дальше. - Им запретили! - пояснил дьячок шёпотом. Вывертов проводил глазами сердито шагавшего протоиерея, и сердце его сжалось от горького предчувствия: сообщение, сделанное землемером, казалось теперь близким к истине! Прежде всего заехал он к соседу майору Ижице, и когда его бричка въезжала в майорский двор, он увидел картину. Ижица в халате и турецкой феске стоял посреди двора, сердито топал ногами и размахивал руками. Мимо него взад и вперед кучер Филька водил хромавшую лошадь. - Негодяй! - кипятился майор. - Мошенник! Каналья! Повесить тебя мало, анафему! Афганец! Ах, мое вам почтение! - сказал он, увидев Вывертова. -
