- Ты отворачиваешься... Не хочешь говорить... - Я не отворачиваюсь, - сказал я. - Я так любил тебя, Сережа, а ты... из-за пустяка! За что ты меня оскорбляешь? За что? Граф сел, вздохнул и покачал головой... - Ну, будет тебе дурака ломать! - сказал я. - Ладно! Сильно было мое влияние над этим слабым, тщедушным человечишкой, так же сильно, как и презрение к нему... Мой презрительный тон не оскорбил его, а напротив... Услышав мое 'ладно!', он вскочил и принялся обнимать меня... - Я привез его с собой... Он сидит в карете... хочешь, чтоб он перед тобой извинился? - А ты знаешь его вину? - Нет... - И отлично. Пусть не извиняется, но только предупреди его, что если случится впредь еще раз что-либо
{03336}
подобное, то я уж кипятиться не стану, а приму меры. - Стало быть, мир, Сережа? И отлично! Так бы и давно, а то чёрт знает из-за чего поссорились! Словно институтки! Ах, да, голубчик! Нет ли у тебя... полрюмки водки? Ужасно пересохло в горле! Я приказал подать водки. Граф выпил две рюмки, развалился на диване и стал болтать. - Сейчас я, брат, встретился с Олей... Чудо женщина! Надо тебе сказать, что я начинаю ненавидеть Урбенина... Это значит, что Оленька начинает мне нравиться... Чертовски хорошенькая! Я думаю приволокнуться за ней. - Не следует трогать замужних! - вздохнул я. - Ну, у старика... У Петра-то Егорыча не грех его супругу подтибрить... Она ему не пара... Он, как собака: и сам не трескает и другим не дает... Сегодня же начну свои приступы и начну систематически... Такая душонка... гм... просто шик, братец! Пальчики оближешь! Граф выпил третью рюмку и продолжал: - Знаешь, кто мне еще нравится из здешних?.. Наденька, дочка этого дурака Калинина... Жгучая брюнетка, бледная, знаешь, с этакими глазами... Тоже нужно будет удочку закинуть... На Троицу делаю вечер... музыкально-вокально-литературный... нарочно, чтоб ее позвать... А здесь, брат, как оказывается, ничего себе, весело! И общество, и женщины... и... Можно у тебя здесь уснуть... на минутку?.. - Можно... Но как же Пшехоцкий с каретой? - Пусть ждет, чёрт с ним!.. Я сам, брат, его не люблю. Граф приподнялся на локоть и проговорил таинственно: - Держу только по необходимости... по нужде... Ну, да чёрт с ним! Локоть графа подвернулся, и голова упала на подушку. Через минуту послышался храп. Вечером, когда граф уехал, у меня был третий гость: доктор Павел Иванович. Он приезжал известить меня о болезни Надежды Николаевны и о том, что она... окончательно отказала ему в своей руке. Бедняга был печален и походил на мокрую курицу.
{03337}
Прошел поэтический май... Отцвели сирень и тюльпаны, а с ними суждено было отцвести и восторгам любви, которая, несмотря на свою преступность и мучительность, все-таки изредка доставляла нам сладкие минуты, неизгладимые из памяти. А бывают минуты, за которые можно отдать месяцы и годы! В один из июньских вечеров, когда солнце уже зашло, но широкий след его - багрово-золотистая полоса еще красила далекий запад и пророчила назавтра тихий и ясный день, я подъехал на Зорьке к флигелю, в котором жил Урбенин. В этот вечер у графа предполагался 'музыкальный' вечер. Гости уже начали съезжаться, но графа не было дома: он поехал кататься и обещал скоро вернуться. Немного погодя я, держа свою лошадь за повод, стоял у крылечка и беседовал с дочкой Урбенина, Сашей. Сам Урбенин сидел на ступеньке и, подперев кулаками голову, всматривался в даль, которую видно было в ворота. Он был угрюм, неохотно отвечал на мои вопросы. Я оставил его в покое и занялся Сашей. - Где твоя новая мама? - спросил я ее. - Поехала с графом кататься. Она каждый день с ним ездит. - Каждый день, - пробормотал Урбенин, вздохнув. Многое слышалось в этом вздохе. Слышалось в нем то же самое, что волновало и мою душу, что старался я объяснить себе, но не мог объяснить и терялся в догадках. Каждый день Ольга ездила с графом кататься верхом. Но это пустяки. Ольга не могла полюбить
