графа, и ревность Урбенина была неосновательна. Ревновать должны были мы не к графу, а к чему-то другому, чего я не мог понять так долго. Это 'что-то другое' стало между мной и Ольгой целой стеной. Она продолжала любить меня, но после того посещения, которое было описано в предыдущей главе, она была у меня еще не более двух раз, а встречаясь со мной вне моей квартиры, как-то странно вспыхивала и настойчиво уклонялась от ответов на мои вопросы. На мои ласки она отвечала горячо, но ответы ее были так порывисты и пугливы, что от наших коротких рандеву оставалось
{03338}
в моей памяти одно только мучительное недоумение. Совесть у нее была нечиста - это было ясно, но в чем именно - нельзя было прочесть на виноватом лице Ольги. - Надеюсь, твоя новая мама здорова? - спросил я Сашу. - Здолова. Нo только ноцью у нее зубы болели. Она плакала. - Плакала? - повернул Урбенин свое лицо к Саше. - Ты видела? Это тебе, милочка, приснилось. Зубы у Ольги не болели. Если она плакала, то не от боли, а от чего-то другого... Я еще хотел поговорить с Сашей, но это мне не удалось, потому что послышался лошадиный топот, и скоро мы увидели всадника, некрасиво прыгавшего на седле, и грациозную амазонку. Чтобы скрыть от Ольги свою радость, я поднял на руки Сашу и, перебирая пальцами ее белокурые волосы, поцеловал ее в голову. - Какая ты хорошенькая, Саша! - сказал я. - Какие у тебя славные кудряшки! Ольга мельком взглянула на меня, молча ответила на мой поклон и, опираясь о руку графа, вошла во флигель. Урбенин поднялся и пошел за ней. Минут через пять из флигеля вышел граф. Он был весел как никогда. Даже лицо его казалось посвежевшим. - Поздравь! - сказал он, беря меня под руку и хихикая. - С чем? - С победой... Еще одна такая поездка, и, клянусь прахом моих благородных предков, с этого цветка я сорву лепестки. - Но пока еще не сорвал? - Пока?.. Чуть-чуть! В продолжение десяти минут 'твоя рука в моей руке', - запел граф, - и... ни разу не отдернула ручки... Зацеловал! Но подождем до завтра, а теперь идем. Меня ждут. Ах, да! Мне нужно поговорить с тобой, голубчик, об одной вещи. Скажи мне, милый, правду ли говорят, что ты тово... питаешь злостные намерения относительно Наденьки Калининой? - А что? - Если это правда, то мешать тебе я не стану. Подставлять другому ножку не в моих правилах. Если же ты никаких видов не имеешь, то, конечно...
{03339}
- Не имею. - Merci, душа моя! Граф мечтал убить сразу двух зайцев, вполне уверенный, что это ему удастся. И я в описываемый вечер наблюдал погоню за этими зайцами. Погоня была глупа и смешна, как хорошая карикатура. Глядя на нее, можно было только смеяться или возмущаться пошлостью графа; но никто бы не мог подумать, что эта мальчишеская погоня кончится нравственным падением одних, гибелью других и преступлением третьих! Граф убил не двух зайцев, а больше! Он их убил, но шкура и мясо достались не ему. Я видел, как он тайком пожимал руку Ольге, всякий раз встречавшей его дружеской улыбкой, а провожавшей презрительной гримасой. Раз даже, желая показать, что между им и мною нет тайн, он поцеловал ее руку при мне. - Какой болван! - прошептала она мне на ухо, вытирая свою руку. - Послушай, Ольга! - сказал я по уходе графа. - Мне кажется, что тебе хочется что-то сказать мне. Хочется? Я пытливо взглянул на ее лицо. Она вспыхнула и пугливо замигала глазами, как кошка, пойманная в воровстве. - Ольга, - сказал я строго, - ты должна сказать мне! Я этого требую! - Да, я хочу тебе кое-что сказать, - зашептала она, сжимая мне руку. - Я тебя люблю, жить без тебя не могу, но... не езди ко мне, милый мой! Не люби меня больше и говори мне 'вы'. Я не могу уж продолжать... Нельзя... И не показывай даже виду, что ты меня любишь. - Но почему же? - Я так хочу. Причины знать тебе не нужно, и я их не скажу. Идут... Отойди от меня.
