- Я понимаю ваше отвращение, вашу ненависть, но вы могли бы пощадить меня при посторонних, могли бы скрыть свое чувство. Она села на постели, спустив ноги. При свете лампадки глаза у нее казались большими, черными. - Я прошу извинения, - проговорила она. От волнения и дрожи во всем теле он уже не мог выговорить ни одного слова, а стоял перед ней и молчал. Она тоже дрожала и сидела с видом преступницы, ожидая объяснения. - Как я страдаю! - сказал он наконец и взял себя за голову. - Я как в аду, я с ума сошел! - А мне разве легко? - спросила она дрогнувшим голосом. - Один бог знает, каково мне. - Ты моя жена уже полгода, но в твоей душе ни даже искры любви, нет никакой надежды, никакого просвета! Зачем ты вышла за меня? - продолжал Лаптев с отчаянием. - Зачем? Какой демон толкал тебя в мои объятия? На что ты надеялась? Чего ты хотела? А она смотрела на него с ужасом, точно боясь, что он убьет ее. - Я тебе нравился? Ты любила меня? - продолжал он, задыхаясь. - Нет! Так что же? Что? Говори: что? - крикнул он. - О, проклятые деньги! Проклятые деньги! - Клянусь богом, нет! - вскрикнула она и перекрестилась; она вся сжалась от оскорбления, и он в
{09060}
первый раз услышал, как она плачет. - Клянусь богом, нет! - повторила она. - Я не думала о деньгах, они мне не нужны, мне просто казалось, что если я откажу тебе, то поступлю дурно. Я боялась испортить жизнь тебе и себе. И теперь страдаю за свою ошибку, невыносимо страдаю! Она горько зарыдала, и он понял, как ей больно, и, не зная, что сказать, он опустился перед ней на ковер. - Довольно, довольно, - бормотал он. - Оскорбил я тебя, потому что люблю безумно, - он вдруг поцеловал ее в ногу и страстно обнял. - Хоть искру любви! - бормотал он. - Ну, солги мне! Солги! Не говори, что это ошибка!.. Но она продолжала плакать, и он чувствовал, что его ласки она переносит только как неизбежное последствие своей ошибки. И ногу, которую он поцеловал, она поджала под себя, как птица. Ему стало жаль ее. Она легла и укрылась с головой, он разделся и тоже лег. Утром оба они чувствовали смущение и не знали, о чем говорить, и ему даже казалось, что она нетвердо ступает на ту ногу, которую он поцеловал. Перед обедом приезжал прощаться Панауров. Юлии неудержимо захотелось домой на родину; хорошо бы уехать, думала она, и отдохнуть от семейной жизни, от этого смущения и постоянного сознания, что она поступила дурно. Решено было за обедом, что она уедет с Панауровым и погостит у отца недели две-три, пока не соскучится. XI Она и Панауров ехали в отдельном купе; на голове у него был картуз из барашкового меха какой-то странной формы. - Да, не удовлетворил меня Петербург, - говорил он с расстановкою, вздыхая. - Обещают много, но ничего определенного. Да, дорогая моя. Был я мировым судьей, непременным членом, председателем мирового съезда, наконец, советником губернского правления; кажется, послужил отечеству и имею право на внимание, но вот вам: никак не могу добиться, чтобы меня перевели в другой город... Панауров закрыл глаза и покачал головой.
{09061}
- Меня не признают, - продолжал он, как бы засыпая. - Конечно, я не гениальный администратор, но зато я порядочный, честный человек, а по нынешним временам и это редкость. Каюсь, иногда женщин я обманывал слегка, но по отношению к русскому правительству я всегда был джентльменом. Но довольно об этом, - сказал он, открывая глаза, - будем говорить о вас. Что это вам вздумалось вдруг ехать к папаше? - Так, с мужем немножко не поладила, - сказала Юлия, глядя на его картуз. - Да, какой-то он у вас странный. Все Лаптевы странные. Муж ваш еще ничего, туда-сюда, но брат его Федор совсем дурак. Панауров вздохнул и спросил серьезно: - А любовник у вас уже есть? Юлия посмотрела на него с удивлением и усмехнулась. - Бог знает, что вы говорите. На большой станции, часу в одиннадцатом, оба вышли и поужинали. Когда поезд пошел дальше, Панауров снял пальто и свой картузик и сел рядом с
