принять ли ваши условия, умереть ли здесь, не уходя с этого места, или же отправиться обратно на родину.
— Хорошо, — важно согласился Эмин-паша, внутренне торжествуя неожиданно легкую победу — Даю вам десять дней. Но предупреждаю, я не Нусрет-паша и не Исмаил-паша. Я вовсе не желаю из-за вас попадать в немилость его величества…
* * *
Когда последний воин турецкого отряда скрылся за холмом, на котором раскинулось кладбище, к Арзу рысью подъехал Кюри.
— Ну, ты не раздумал? — спросил Арзу — А что сказал Мачиг?
— Он согласен, — зарделся Кюри. — Арзу, я же обещал Алибеку…
Может, стану офицером… Как Шамхал-бек говорил… И тогда я обязательно вернусь…
— Мы об этом уже не раз говорили с тобой. Не надо повторяться. — Арзу глубоко вздохнул. — Кто с тобой едет еще?
— Один беноевец…
— Что ж, раз Мачиг отпустил тебя, то я не вправе удерживать.
Но, смотри, этот Шамхал-бек — хитрая лиса. Не дай обмануть себя! Не подписывай никаких обязательств, пока не окончишь школу. Да поможет тебе Аллах!
ГЛАВА VIII. ВЕСТИ С РОДИНЫ
Мила нам добрая весть о нашей стороне:
Отечества и дым нам сладок и приятен.
Г.Р. Державин
Болат внимательно наблюдал за турецкими всадниками. Но не успели они еще скрыться из вида, как вслед им промчались Кюри и Габа. Болат громко окликнул Кюри, но тот даже не оглянулся.
'Куда они?' — удивленно подумал Болат.
Чеченский отряд возвращался в лагерь. Арзу и Маккал ехали впереди. За ними Чора и Али, в руках которого развевалось зеленое знамя с вышитыми на нем шестиконечной звездой и полумесяцем.
— Лаилаха илаллах, лаилаха илаллах… — пели они, покачиваясь в такт зикра.
Болат долго следил за ними, потом тихо поплелся к своей землянке.
Как надоел ему лагерь, его сырые землянки и эти вонючие шалаши. И дождь, и ветер проходят сквозь их стены, как через сито. И какая уж тут чистота, когда нет отхожих мест.
Здоровым, конечно, полегче, но каково больным, которые даже встать с постели не могут? Конечно, никто не предполагал, что им столь долго придется задержаться здесь. В жаркие дни всем особенно тяжело, в воздухе стоит невыносимая вонь. А еще вши донимают. Их столько развелось, что просто ужас берет. Уж лучше бы сразу умереть. Но что тогда станет с матерью и сестренкой, если он умрет? Нет, ему сейчас никак нельзя умирать. Он должен жить, должен!
У входа в землянку мать перешивала ему отцовские брюки. Болат осуждающе нахмурился.
— Не вечно хранить их, сынок, — оправдывалась Хеди. — Смотри, как твои износились. Новых же купить здесь и негде и не на что.
Болат медленно опустился рядом с сестренкой. Несмотря на знойный день, та куталась в шаль.
— Бота, — тихо позвала она.
— Что, Човка? — склонился к ней Болат.
— Отец девочки, которая живет вон в той землянке, принес вчера из лесу меду и орехов. Я у нее попросила один орех, она не дала. Теперь, когда принесешь орехов ты, я ей тоже не дам…
Болат притянул к себе ее маленькую головку и ласково погладил.
— Какая же ты еще малышка, Човка! Будут и у тебя орехи. Не плачь только.
Болат поднялся и скрылся в землянке. Он опоясался маленьким кинжалом, наполнил газыри черкески зарядами, заткнул за пояс кремневый пистолет, подаренный ему Арзу, и, прихватив глиняный кувшин, снова вышел на улицу.
— Ты куда, сынок? — забеспокоилась Хеди.
— Пойду, похожу по лесу.
— Будь осторожен. Ворованное всегда приносит несчастье. Могут и убить.
— Я не маленький, нана, — сказал он, чтобы успокоить мать. -
И воровать ничего и ни у кого не собираюсь. Может, в лесу диких плодов нарву.
— Говорят, там медведи водятся, смотри, далеко не заходи…
Болат улыбнулся словам матери.
— Здесь все чужое, даже медведи.
— Не беспокойся, нана.
И Болат широко, по-взрослому, зашагал между землянками.
— О Аллах, вручаю твоей воле моего единственного сына, — взмолилась Хеди, провожая Болата взглядом измученных глаз.
* * *