бульканье, к парапету сбегались зеваки, толкая один другого — а священник все стоял, чуть слышно шепча молитвы, похожие на проклятия.
Обычно он не жалел времени, чтобы дойти от дома до кафедрального собора Ионы-пророка, где служил, по самой длинной дороге. На этом терялось четверть часа, ведь собор и квартира Петара в обычном шестиэтажном доме, где он жил вместе со старушкой матерью, лежали на одной прямой — по бульвару Честертона Брауна.
Бульвар Честертона Брауна соединял культурный центр города с кварталами буржуа. Вечерами здесь неспешно гуляли дамочки со сложной конструкции зонтами — об руку друг с дружкой или с усатыми кавалерами; ездили, задорно поглядывая по сторонам, спортивные барышни на высоких велосипедах — блестели мельканьем спиц в колесах и круглыми коленками из-под юбок малоприличной длины; звуки велосипедных клаксонов передразнивали дети, грязные стайки которых пока что не искали классовых различий. А по утрам под вязами, цеплявшимися за клочья тумана суковатыми ветвями, спешили по своим конторам невыспавшиеся клерки.
И священники. Конечно же здесь ходили священники и послушники ордена ионитов. Задолго до того, как большой колокол начинал длинно и гулко отбивать приглашение жителям Кетополиса к мессе, во влажной серости городского утра начинали мелькать глянцево-черные, отдающие в синеву, сутаны ионитов. Служители ордена стекались к громадине кафедрального собора, который поглощал их, словно кашалот рыбную мелочь. Иные старушки состязались, сколько каждая соберет благословений, пока дойдет по бульвару Честертона Брауна от дома до собора.
Только Петар предпочитал, выйдя из парадного, свернуть меж домов и лишние пятнадцать минут пройти по узким улочкам, оскальзываясь на замусоренных мостовых. Потом еще шагать по параллельной бульвару Газолиновой улице, где даже ночью не стихало движение: пронзительно звенели трамваи, пыхтели дилижансы, сердитые таксисты второпях заезжали на прогулочную часть и поддавали вонючего пару в лица обозленных пешеходов. Потом опять сворачивал во дворы, чтобы войти на подворье собора через задние воротца, со стороны хозяйственных помещений и семинарии…
Нет, молодой священник не находил в длинной дороге ничего привлекательного — кроме того, что Газолиновая улица была далеко от открытой воды. А тихий бульвар Честертона Брауна шел вдоль канала.
В канале плескалась вода. Та самая холодная вода, в мрачную глубину которой пятнадцать лет назад ушли отец Петара и двое его старших братьев. Большая Бойня не пощадила их судна.
От дружной семьи, которая со временем обещала разрастись, остались лишь десятилетний Петар с немолодой уже матерью Маршей да братом матери — Томашем. На этом семья и закончилась: Томаш уже тогда был викарием кафедрального собора, а Петар решил пойти по дядюшкиным стопам.
Не только из-за матери, но и чтобы не плодить детей на поживу воде. И хоть как-то защищать тех, кто отправляется во власть воды, не понимая всей ее опасности.
Вокруг говорили: виноваты киты. Киты-убийцы, все дело в китах. Петар молчал, но знал: нет, не в китах дело, они просто приспособились к жизни в воде. Вода стремится завладеть всем, и воде безразлично, если живое при этом становится мертвым. Он понял это в минуты, которые изменили прежнее течение жизни.
Тогда из кухни, где мать мыла после обеда посуду, послышался звон и грохот, тут же перекрытый страшным воплем. Этим воплем Петара взметнуло с кровати, куда мальчик прилег отдохнуть. До кухни он донесся в несколько прыжков, вопль оборвался вместе с его появлением на пороге.
Мать сидела на полу, среди осколков посуды. Рядом лежала металлическая раковина, выдранная из стены вместе с креплениями. Из сорванного крана на плечи матери хлестала вода, насквозь мокрая одежда облепила женское тело неопрятным саваном. Темно-русая голова оставалась сухой, неподвижные глаза смотрели в никуда.
— Мама… — прошептал Петар.
— Они утонули, сынок, — шевельнулись губы Марши. — Они. Все. Утонули…
Покачнувшись, мать упала вниз лицом в расплывшуюся по полу лужу.
Официальное извещение о смерти семья получила только через три дня. Но Петар секунды не сомневался, что мать знает, о чем говорит.
С тех самых пор Петару достаточно было лишь поглядеть на открытую воду, чтобы накатили воспоминания. Как он тащит с кухни мать — бесчувственную, мокрую и тяжелую, словно утопленница, а под ногами плещется вода и посудные черепки хрустят, будто косточки мертвецов. Вода все рвется из крана с шумом, который кажется мальчику похожим на злобный хохот, и в голову вливается осознание, что отца и братьев больше нет. Вода взяла их себе, и теперь они мертвы.
От этих мыслей Петар застывал истуканом. Глядел в воду, и ему казалось, что оттуда просвечивают лица мертвецов — жалобные, пугающие, требующие. Манящие к себе. От невозможности отвести или хоть зажмурить глаза на лбу выступал холодный пот. И если некому было увлечь Петара в сторону, то через несколько минут он терял сознание.
В ордене ионитов об этом знали многие. Страх открытой воды мешал Петару выполнить главное предназначение ионита: в день Большой Бойни отправиться на корабле в море, чтобы слово Божье помогало сражаться с китами.
Гибель китов в Большую Бойню означает, что день, когда огромная волна затопит Кетополис, отодвигается. Петар понимал, что любой младший ионит на корабле может сделать больше для спасения Кето, чем он в храме. Да, молодой священник был старателен в постижении и передаче другим слова Божьего и усерден в служении Ему, так что благодаря этому — да еще, нельзя не признать, дядюшкиной протекции — Петар был рукоположен в диаконы. Сослужил не только дядюшке Томашу, но порой и самому епископу, мог читать проповеди и исповедовать. Но без участия в Большой Бойне дальнейшая карьера в ордене была невозможной.
— Обидно мне за нас, племянник, Иона тебя забери! — вздыхал иной раз по-родственному дядюшка, и квадратный его подбородок с ямочкой посередине подрагивал с укором. Обидно, соглашался Петар. Но даже ходить ежедневно мимо канала было выше его сил.
Сегодня пришлось…
— Сынок, завтрак готов! — Сколько Петар себя помнил, мать всегда будила его этой фразой.
— Мама, мне на утреннюю мессу, позавтракаю после, в трапезной, — этот ответ оставался неизменным последние лет восемь. Мать кротко кивнула и вышла из комнаты. Петар, одеваясь, уловил идущий из кухни запах и страдальчески поморщился.
Нос не обманул его. На столе у матери красовалось блюдо с жаренной кусками рыбой. Хрустящая прозрачная кожица сочилась маслом, золотисто-розовое филе лукаво выглядывало из-под сухарно- лимонной панировки. Едва уловимый аромат посыпанного сверху укропа дополнял это кулинарное пиршество.
Молодой священник непроизвольно сглотнул.
Марше всегда удавалась рыба, не зря была она когда-то женой и матерью моряков. Петар не ел ничего морского с тех пор, как стал ионитом.
— Покушай, сынок. Разве в орденской трапезной кто-нибудь приготовит моему Петрачеку такую вкуснятину? Не бойся, никто не узнает.
Петар никак не мог разгадать, наигранным ли было то простодушие, с которым мать всякий раз ставила на стол его тарелку и столовый прибор. Манящий запах возвращал в счастливое детство…
— Мама, Бог узнает, — сказал он спокойно.
— Ничего — я попрошу Его, и Он простит моего сыночка. Последнего моего живого сыночка. Он сильно задолжал нам с тобой, Петрачек, поэтому простит.
Утро всегда начиналось так, с небольшими вариациями. Иногда Петар, одевшись, сразу выскальзывал за дверь — и по дороге корил себя за недостойное почтительного сына поведение. Иногда, отказавшись от еды, не спорил с матерью, а спокойно прощался, хоть это было и нелегко. Иногда просил не искушать его самого и не кощунствовать, ставя требования перед самим Богом…
Но сегодня решительно взял блюдо с рыбой, отнес его к кухонному шкафу и выставил на ледник.
— Мама, я есть не буду. И ты не ешь рыбы, мама! Сегодня канун дня Ионы-пророка, завтра флот
