выходит на Большую Бойню, — священник мотнул головой в сторону залива. Где-то там уже готовились к отплытию сотни кораблей, от громадных броненосцев до небольших пакетботов. — Ты забыла, что истинно верующие держат пост от рыбы, чтобы не разъярить китов и почтить память святого Ионы. Мама, ведь прежде ты не ела рыбы в этот день! Ты помнила, что за твой грех могут быть наказаны другие люди, моряки!
— Это пустяки, сынок, глупые выдумки, — безмятежно ответила мать. — Твой отец и братья сказали, что для китов не имеет никакого значения, едим ли мы рыбу.
— Мама… — почти простонал Петар, подыскивая возражения и с тоской сознавая, что для Марши они не значат ничего. В этот момент и звякнул дверной колокольчик.
Мать, походя отодвинув Петара, устремилась в прихожую. Щелкнули механические замки, и голос консьержки осведомился:
— Как нынче ваше здоровье, сударыня Марша?
— Спасибо, Ружена, неплохо для моих-то лет. А вы как себя чувствуете?
— Ах, сударыня Марша, эти туманы, матка боска… Где уж тут остаться здоровой, — немолодая консьержка чихнула. — Подскажите, пожалуйста, как у нас будет сегодня с погодой?
— Как сегодня с погодой? — эхом повторила мать и смолкла. Само молчание ее было сосредоточенным, словно она выглядывает в окно, пытаясь оценить низкие тучи и розовую полоску зари. Или прислушивается к чему-то, слышному издалека и только ей.
Петар прекрасно знал, что окна в прихожей не было.
— Ветер с моря, холодно, — мать будто повторяла за кем-то. — Днем, пожалуй, небо будет облачным, но без дождя. А вот к вечеру соберется дождь. Впрочем, возможно даже, что и снег.
— Ах, что вы, да неужели снег?! Первый в этом году, и именно сегодня, в канун Большой Бойни! — закудахтала консьержка.
— Да уж, задуши нас кальмар, — сказала мать все так же отрешенно. Петар даже не вздрогнул, услышав, как грубо выкатилось изо рта Марши любимое выражение отца. Пора было вмешаться, и он шагнул в прихожую:
— Доброго вам дня, сударыня Ружена, благослови вас Господь. Сегодня еще и канун великого праздника Ионы-пророка, так что надеюсь увидеть вас в церкви, самое время побывать у исповеди.
— Хорошо, Петрачек… то есть отец Петар, — консьержка попятилась назад, перекрывая массивной фигурой дверной проем. — А… когда сегодня вечерняя служба?
— Как обычно, сударыня Ружена, — прохладно улыбнулся молодой священник. — В девятнадцать часов. К исповеди можно подойти в любое время дня.
— Ясно, Петрач… отец Петар, — сказала консьержка, уже стоя на лестнице, но не осмеливаясь повернуться спиной. — Я пойду, пожалуй, там ведь люди могут…
— Конечно, сударыня Ружена, идите с Богом.
Но Петар и дверь не успел захлопнуть, как с лестницы раздался крик:
— Подожди-ка, Пет… ох, матка боска… Отец Петар, я ведь чего приходила-то: тебе пневма пришла, на-ка!
Пухлая рука просунулась меж дверью и косяком, выронила латунную капсулу пневмопочты. Петар едва успел подхватить, а по лестнице уже зачастили вниз шаги. С такой прытью, что по их звуку никто бы и не догадался ни о возрасте, ни о проблемах со здоровьем.
На капсуле, легко умещающейся в ладони, был выгравирован крест. Из церкви, значит, весточка. Тонкий листок, свернутый в трубочку внутри капсулы, нес на себе твердый разлапистый почерк дяди Томаша.
«Петар, поторопись — мне необходимо готовиться к совету, сменишь меня на утренней мессе и в исповедальне. Будь здесь как можно быстрее».
Да, сегодня к ночи должен был состояться ежегодный большой совет ордена ионитов. А до того каждому служителю церкви надлежало покаяться, чтобы на вечерней мессе получить причастие и благословение епископа. Видно, на дядюшку Томаша, как на помощника епископа, свалились срочные поручения. Время внизу листка свидетельствовало, что отправили его полчаса назад.
Это означало, что Петар опаздывает. Значит, к несчастью, придется идти по бульвару Честертона Брауна. Благо выйти можно хоть сию минуту, молодой священник уже одет как положено, разве только иссиня-черную форменную шляпу с широкими полями надеть.
И взять, пожалуй, зимнюю, утепленную. Марша-Синоптик, как прозвали мать соседи, с предсказаниями погоды не ошибалась. Откуда бы они к ней ни приходили.
Подростком Петар нарочно не слушал ее прогнозов, но с годами решил, что это пустая бравада. А уж дядюшка Томаш однозначно признавал протест Петара гордыней. «Марженка больна, конечно, но коль при всех наших стараниях Господь от этого не избавляет — стало быть, нужно так, Иона забери».
— Береги себя, мама, Господь с тобой, — перекрестил он старую женщину. — Будь осторожна и не ешь, пожалуйста, рыбы. Хоть просто ради меня.
— Это с тобой Господь, сынок, — отозвалась она. — Вернее, ты с Ним. И не бойся ничего, слышишь? Отец и братья передают, не бойся — уж тебя Он сохранит.
Петар, не отвечая, наклонился к щеке матери, но она вдруг заплакала, замахала на него руками и вытолкала прочь, на площадку. Истерически защелкали замки. Петар повертел в руках шляпу, раздумывая, постучаться ли в дверь. Расспросить бы, не случилось ли у матери чего плохого… Но время уже не позволяло.
Отчаянно махнув рукой, ионит начал спускаться по лестнице. Прикидывая на ходу: если идти по самому дальнему от канала краю бульвара, прямо под вязами, и смотреть только вперед… на канал не оглядываться… главное, не оглядываться на канал! Постараться найти взглядом крышу собора и только ее и держать в уме… Да, тогда он сможет дойти благополучно.
И действительно, сначала он шел неплохо. Просто отворачивался от серой ленты, которая дышала противным туманом, и быстро переставлял ноги, следя за плывущей все ближе крышей собора.
Но вот на гулкий удар тела об воду и крик — не обернуться не смог.
Мутная рябь канала разбивалась под ударами барахтающегося в ней человека. Петар, тяжело дыша, смотрел и не мог отвести взгляда. Ему казалось, что там тонет не один, а несколько. Много.
В захлебывающихся криках о помощи он будто узнавал голоса отца и братьев. Они тонули, а Петар не мог помочь. Или — мог?
Спины зевак заслонили от Петара тонущего. Помочь никто не пытался: дураков лезть в предзимнюю воду не было. Кто-то, торопясь поглядеть на зрелище, сильно толкнул священника в спину, едва не сбив с ног, — и Петар будто очнулся.
— Господи, помоги мне… Господи! — выкрикнул он. Толкнувший его, разглядев сутану ионита, собрался извиняться — но поперхнулся. Священник побежал вперед, будто толчок стал для него долгожданным посылом. Вспрыгнул с разбега на парапет, растолкав зевак, призвал Господа и — бросился вниз.
Люди потом удивлялись: зачем кому бы то ни было в здравом уме спасать старого бродягу, который ранним утром оказался настолько пьян, что рухнул через парапет? Особенно учитывая, что по каналу уже пыхтел черным дымом катерок речной полиции.
Стоявшие рядом в ответ утверждали, что глаза у молодого священника были зажмурены, а по лицу катились слезы.
Вода ударила Петара холодом, пробрала до самой души, объяла — и потащила, оглушенного, на дно. Глаза открылись, и он увидел, как слабо машет руками, погружаясь вместе с ним, темная фигура.
Утопленники в его представлении всегда отчего-то были белыми. Когда Петара снизу как будто что- то остановило и затем подтолкнуло к поверхности, он сумел ухватить эту темную фигуру за волосы и за ворот. Потащил вверх, за собой.
Раздувшееся от воздуха священническое одеяние помогло самому Петару продержаться на воде до подхода полицейского катерка. Но это он запомнил плохо. Не помнил, как оказалось на нем чье-то теплое пальто, не слышал, о чем спрашивали его полицейские.
