Кетополис: Киты и броненосцы

Роберт мчится дальше, к небу, и вот уже остров лежит огромной черной кляксой на отливающем сталью море. Под толщей воды движутся темные точки.

Киты.

Их тысячи, сотни тысяч, но Роберт узнает каждого. Исполинские кашалоты и гренландские гладкие, синие и горбатые, финвалы и сейвалы, маленькие полосатики, гринды и бутылконосы. Они плывут отовсюду, собираясь вместе, выстраиваются в линию, которая начинает закручиваться. Гигантская спираль разгоняется, все быстрей и быстрей мелькают хвосты, пенится вода, отступает к краям воронки. Она растет, ширится, тянется вглубь на многие мили, ко дну. И там, на дне, в обрамлении угольно-черного моря, Роберт видит ослепительно белый песок. И крест, делящий на четверти круг.

Он сверкает, наполняя слезами глаза.

— Почему? Почему так поздно? — все, что может спросить Роберт.

— Так было нужно, — отвечает Голос. — Но теперь чаша наполнена. Теперь твое время пришло.

* * *

Свет снова ударил по глазам, запустил радужные пятна. Глухо стукнула пуля о дно лотка.

— Шейте, — кивнул врач ассистенту и снял марлевую повязку. Развернулся к двум мужчинам в форме каракатиц. — Вы не поверите, господа! Жизненно важные органы не задеты! И, кроме того, — понизил он голос, — у парня железное сердце. Я впервые вижу подобное и с удовольствием понаблюдал бы за этим пациентом.

— Конечно, доктор Шинталь, — глянул на карманный хронометр один из каракатиц, тот, что постарше, и ухмыльнулся. — Наблюдайте. У вас есть целых три часа. Пароход на рудники отбывает в девять.

Не хороните меня в море, я прошу

Посвящается моей дочери Ажени, с любовью.

«…Еще одна старая песня китобоев, на этот раз совсем уж печальная. Меня она настолько растрогала, что я даже решил сопроводить приблизительный, как всегда, перевод гравюрой из замечательной книги «Убийство китов, правила и способы, в кратком изложении с иллюстрациями», где моряки зашивают в мешковину своих погибших в бою товарищей.

Эта грустная песня родилась, как утверждают источники, из одной записи в судовом журнале обычного кетополийского китобойного судна, которую я приведу здесь:

'Понедельник, 18 октября 1880 года.

Этим утром мы занимались похоронами матроса, упавшего с мачты. Мы зашили его труп в старую мешковину, прикрепив к ногам пушечные ядра, затем положили на сходни. Капитан произнес: 'Все готовы?', и господин Гиффорд наклонил сходни так, чтобы тело соскользнуло в море. Не было ни прощальных речей, ни молитв. Однако ночью, в часы «собачьей» вахты, мы с остальными китобоями собрались в носовой части корабля и, как могли, помянули погибшего товарища, похороненного в полной тишине. Один из нас, Томми Уильсон, своим красивым голосом запел: 'Не хороните меня в море, я прошу!', и лучше этого ничего в тот момент придумать было нельзя».

Он повторял нам хрипло и тоскливо:
Не хороните меня в море, я прошу!
Почти угасли его жизненные силы
И смерть ему шептала: «Я спешу».

'Лежать хочу у отчего я крова,
Где матери молитвы, плач сестры —
Услышу я из сумрака глухого,
Из вязкой замогильной пустоты.

На кладбище, заросшем васильками
Чью красоту никак не опишу,
Хотел бы я лежать под серым камнем.
Не хороните меня в море, я прошу!

Ведь там, в глубинах, вместо щебетанья
Веселых птиц и шелеста дерев
Я буду слышать змей морских шуршанье,
Да волн печальных сумрачный напев.

О, если б знали вы, как о земле мечтаю!
Как океана и пучин страшусь!
Душа моя трепещет, отлетая.
'Не хороните меня в море, я прошу!'

С тем умер он. Команда, опечалясь,
Бедняги тело вынесла на ют.
А за бортом, играя и плескаясь,
Шумели волны, моряка приют.

Был там и я, с тех пор прошло немало,
Но и сейчас, когда куплет пишу,
Я будто слышу голос тот усталый:
'Не хороните меня в море, я прошу!'

Энгус Батакален.

Вольные переводы с кетополийского:

избранное. Париж, 1937

КИТ НАД ГОРОДОМ: ИСТОРИЯ ЛЮБОВНИЦЫ