беспокоило. Три дня назад он убедился, что владычица Годха превосходит всех женщин, которых он когда- либо знал. Как ни странно, ее ослепительная красота испугала его. Он предпочел бы обычное очарование и чувственную свободу, которые характерны для местных женщин и делают Индию, наверное, единственной страной в мире, где можно перепутать царицу с куртизанкой. В ней же он увидел настоящую царицу: ум, лукавство, ненависть, внутренняя сила затмевали в ней женщину, или, по крайней мере, то, как Угрюм представлял себе женщин. Мысль о том, что в свадебный вечер она увидит его таким, каким не видела еще ни одна женщина, парализовала его волю.
Вдруг Угрюм услышал шаги. Он приподнялся на кушетке, вынул из ножен кинжал и навел на дверь пистолет — давняя привычка воина, опасающегося предательства. Узнав шаги Визажа, он успокоился, но не стал убирать пистолет. Он ждал пароля.
— Тигр пожирает англичанина, который на него охотился! — прозвучал голос Визажа.
— Входи! — сказал Угрюм.
Визаж не удивился наставленному на него пистолету. Как обычно, Угрюм хотел убедиться, что врач не замышляет против него ничего дурного. Через несколько минут он опустит пистолет, а это явный признак благоволения, потому что другим посетителям приходится вести разговор под дулом пистолета, а случалось, что в порыве гнева хозяин разряжал оружие в слишком нахального или ретивого собеседника. Причем Угрюм никогда не оставался один. В тайной комнате, скрытой за драпировкой, постоянно находился десяток вооруженных людей, готовых в любую минуту защитить своего господина. Тем не менее Угрюм подозревал даже собственную тень.
— Ну что? Она явится завтра во дворец? — спросил он.
— Да, — ответил Визаж.
— Приедет! — развеселился Угрюм. — Завтра. Завтра на рассвете, как я просил?
— Да.
— Не скрывай от меня ничего, чертов лекарь!
— Она приедет, я же сказал.
— Кортеж готов. И баядерки, и музыканты, и слоны!
— Нужно еще три слона. И высшей касты.
— Что? — заорал Угрюм. — Что? Но я же запретил тебе уступать ее капризам! Для чего ей понадобились еще три слона?
— Три слона, Угрюм, и три паланкина, которые останутся пустыми, совершенно пустыми.
— Три пустых паланкина… Но зачем? — спросил Угрюм.
— Не знаю. Но она требует этого и грозит, что без них не войдет в город.
— Она не передумала выйти за меня замуж?
— Она очень спокойна. Я уверен, она выйдет за тебя.
— Держи свою уверенность при себе! Эта женщина сумасшедшая, а я тоже дурак, потому что хочу на ней жениться! Хорошенько следи за ней, Визаж, она способна на все, надо будет удвоить стражу и шпионов, надо будет приставить к ней женщин, чтобы они следили за ней, надо будет…
Он вдруг замолчал, растянулся на кушетке и отодвинул наргиле, пистолет и кинжал.
— Визаж… Я только тебе могу это сказать. Приготовь мне порошков, которые дают силу мужчине! Индийских или европейских. Лучше индийских, эти обезьяны здорово соображают в любви, дай их мне и поскорее, а потом принеси мак, мак…
Он никогда не называл наркотик по-другому, в Индии опиум потребляли в различных формах, самой распространенной были жевательные таблетки. Однако Угрюм давно перешел границы этого обычного употребления. Чтобы облегчить страдания своего хозяина, Визаж примешивал к его лекарствам другие, более сильные порошки.
Угрюм начал заикаться. Значит, момент критический. Угрюма надо было быстро успокоить, отправить в объятия наркотического сна. Иногда в такие минуты у него наступало также странное просветление, сходное с провидческим трансом.
— Пустые паланкины, пустые паланкины; я как-то слышал об этом. Один старый махараджа потерял на войне пятерых сыновей. После этого в кортежах за ним всегда шли пятеро слонов с пустыми паланкинами на спинах. Но она… Она потеряла только мужа и сына!
— Говорят, у нее были еще близнецы, которые умерли!
— Тогда мертвых получается четверо, а не трое!
Визаж склонился над маленькой сумочкой, в которой хранил порошки.
— В Индии много странного, Угрюм, не пытайся понять поступки этой женщины. Она много страдала и все еще страдает. Ее фантазии — это только способ заглушить боль. Скоро она станет христианкой, и ее сердце успокоится.
— Четыре, а не три, — повторил Угрюм. — Тем хуже. Дай ей все, что она хочет.
Интуиция подсказала ему ответ. Третий паланкин тоже обозначал умершего в Годхе человека, но этот мертвец не был трупом. Она имела в виду любовь к Мадеку, память которой она хотела в последний раз почтить, вступая в город Угрюма.
Кортеж Сарасвати вошел в город на рассвете. Это был базарный день. Когда появились слоны, крестьяне, сидевшие на корточках перед грудами овощей, специй и зерна, заволновались при виде трех пустых паланкинов и ослепительно красивой, похожей на богиню царицы. Они испуганно складывали руки в намасте, какое обращают только к самым жестоким божествам — Дурге, Кали или к демонам- похитителям.
Сарасвати сразу же почувствовала, что суета вокруг ее кортежа не имеет ничего общего с радостью. Это было похоже на религиозный экстаз во время солнечного или лунного затмения, когда целый народ бросается в реку, чтобы молить демона не разрушать страдающее светило. Вместе с тем шествие процессии не выходило за рамки обычаев: горстями разбрасывались кусочки леденцов, флаконами раздавалась розовая вода. А чтобы выказать особое почтение Сарасвати, Угрюм велел бросать под ноги слонов дорогие орхидеи и воскурить благовония.
Когда кортеж вошел на территорию дворцового комплекса, Сарасвати объяснили, что раджа джатов не выйдет ей навстречу, потому что он живет уединенно и отошел от мирских дел. Царицу это вполне устраивало. Меньше всего ей сейчас хотелось принять участие в придворном церемониале и увидеть Дивана, астролога и раджу, сидящего на троне, изображающем солнце; как и Бхавани, раджа Дига считал себя сыном божественного светила, и его главный дворец, Сурадж Бхаван, носил его имя. Она даже предпочла бы, чтобы Угрюм жил в европейском доме, хотя она и не представляла себе, что это такое. Лучше, чтобы в новой жизни ничто не напоминало о прошлом. Действительность же обманула ее ожидания: отражающиеся в бассейнах мраморные павильоны, пересеченные каналами сады и парки, легкие резные балконы — все напоминало поэтичный воздушный Годх. Видимо, мир вовсе не так велик и разнообразен, как говорил Мадек, раз в нем так много похожего.
Вдруг процессия остановилась, потому что ее продвижению помешал другой кортеж. Сарасвати выглянула из паланкина, чтобы узнать, чем вызвана заминка, и увидела выходящего из носилок высокого худощавого человека в черном платье. Спотыкаясь и поскальзываясь на разбросанных цветах и сладостях, этот фиранги стал энергично пробираться сквозь толпу индийцев, изумленных его непочтением к царице.
По тревожному ропоту людей Сарасвати поняла, что этого человека боятся. «Наверное, он и есть священник, который должен совершить свадебный обряд», — подумала она.
Отец Вендель негодовал. Он решил, что Угрюм хочет посмеяться над ним и призвал в Диг только для того, чтобы показать, что он не боится Христа и готов сыграть языческую свадьбу. Иезуит обогнал кортеж и направился прямо во Дворец Тысячи Фонтанов. Первый, кто ему там встретился, был Визаж.
— Где Угрюм? — спросил его отец Вендель.
— Мы вас уже не ждали! — улыбнулся Визаж, окинув взглядом пыльную сутану священника.
— Я задержался! Все дороги заполонили язычники, которые возвращаются из паломничества к Дьяволу!
— К Кришне? Что поделаешь, святой отец, раз уж Угрюм выбрал себе жилье в нескольких лье от Вриндавана!
