которая замедляет движения, перехватывает дыхание и утомляет душу, можно было бы подумать, что это весеннее утро.
Мадек снял в Панипате огромный дом, похожий на дворец, с галереями и садами. Раньше он принадлежал одному из вельмож Могола. На самом деле этот дворец был построен для императора, который во время путешествий предпочитал останавливаться для отдыха в домах своих придворных, а не в караван-сараях. Когда на империю обрушились несчастья, дом перешел в собственность какого-то банкира, который обставил его во вкусе, свойственном людям его касты. И все-таки Мадеку дом понравился. Он решил разместить в нем семью невесты, которая могла бы там жить до дня бракосочетания. Сам же он разместился в лагере у ворот города вместе со своим войском.
Несколько дней дороги, ведущие в Панипат, были запружены караванами с продовольствием, стадами коз и овец. Со всей округи в город стекались крестьяне, нанятые для обслуживания праздника. На свадьбу были приглашены банкиры из Лакхнау, ювелиры из Лахора, провинциальная знать, торговцы шелком и пушками.
Папаша Барбет выписал из Лакхнау самых лучших музыкантов, которые с первыми лучами солнца вырывали Мадека из объятий сна своими экзотическими мелодиями. Ему это нравилось. Больше всего он боялся одиночества на рассвете, когда ему в голову опять приходили мысли о прошлом — об ожидании у стен Годха и о другой женщине. Эти воспоминания могли испортить ему настроение на целый день. Он так их боялся, что сменил европейскую палатку, единственную вещь, что оставалась у него от того времени, на огромный бело-голубой шатер, похожий на шатры могольских военачальников. Внутри он поставил шелковые пенджабские кушетки, постелил кашмирские ковры, расставил медную утварь из Лакхнау: ничто не должно было напоминать о индусском жилище и художниках Годха. Он хотел стать другим, он хотел обновить себя и был рад, что бесконечное разнообразие индийских стилей позволяло легко отделаться от проклятых воспоминаний.
Итак, в шесть часов утра он стал готовиться к бракосочетанию. После благоухающей ванны он надел длинную тунику из золотой парчи, специально сшитую для этого дня. Что бы он ни думал, Годх не отпускал его. Разве не из-за этого он натер мятной эссенцией те части своего тела, которые особенно любила Сарасвати? Разве не чистил он язык и глаза так, как когда-то это делал Бхавани? Разве не для того он украсил свой тюрбан огромным аметистом, который украл из ка-кого-то восставшего города, чтобы таким образом убедить присутствующих, будто обладает тайными знаниями? И ванна, особенно ванна, — ведь именно Сарасвати приучила его к этому удовольствию. А еще он требовал от слуг, чтобы они дозировали благовония, как если бы он сам изобрел этот рецепт, и не желал признаться себе в том, что узнал его от владычицы Годха.
— Мадек-джи… Пришли твои женщины! — склонился перед ним слуга.
Его женщины… Он и забыл.
— Пусть войдут!
В комнату робко вошли четыре женщины. Одна из них, индуска лет пятидесяти, простерлась перед Мадеком, остальные, молодые мусульманки, не посмели двинуться с места.
— Подойдите!
Старшую женщину Мадеку рекомендовали как опытную повитуху. Двух юных мусульманок он получил как бакшиш от мелкого землевладельца, который разорился и не мог заплатить налоги. А третью он купил в Лакхнау, где она была баядеркой и жила в доме развлечений. Эта девушка в совершенстве владела искусством любви, но все же не могла сравниться с Сарасвати. Мадек был искренне к ней привязан. Он назвал ее Мумтаз-Махал, именем любимой супруги императора Джехан-шаха. Он сделал это в насмешку над самим собой и для того, чтобы избавиться от иллюзий относительно любви.
Этим утром у него было игривое настроение, и он захотел подразнить ее:
— Мумтаз-Махал, красавица из красавиц, как тебе понравилась моя суженая?
Мумтаз опустила глаза; фамильярность хозяина смущала ее.
— Мадек-джи, — вмешалась повитуха, — эта девушка слишком молода, чтобы судить о таких вещах. Поверь моему опыту повитухи! Дочь Барбета родит тебе прекрасных детей. Она готова к материнству: у нее пушок там, где должен быть пушок, выпуклости там, где должны быть выпуклости, и запечатано то, что тебе предстоит открыть.
Мадек недоверчиво посмотрел на нее. Только недавно он всерьез задумался о том, что собирается жениться на тринадцатилетней девочке, которую никогда не видел. Он попросил прислать ее портрет, но ему отказали. Тогда он узнал, что местный обычай позволяет жениху послать к невесте женщин из своего дома; если у будущей супруги обнаружится какой-нибудь телесный изъян, заключенный с отцом контракт мог быть аннулирован. Мадек решил проверить все до брачной ночи, после которой уже ничего нельзя было бы предпринять.
— Повитуха, скажи мне правду: есть ли у этой девочки изъяны?
— Их нет.
— А ее лицо?
— Ей всего тринадцать лет!
— Но ведь уже сейчас можно понять, будет девочка красавицей или уродиной!
— Это женщина — Хастини, — сказала повитуха.
— Хастини… — повторил Мадек, напрягая память.
— Да, женщина-Хастини, — повторила повитуха и стала декламировать стих из древней книги: — «Ее пышные волосы сияют и сворачиваются в шелковистые пряди, ее взгляд воспламенил бы и бога любви, он заставил бы покраснеть трясогузок! Тело этой изящной женщины напоминает золотую лиану, ее твердые и пышные груди напоминают две золоченые вазы…»
Внезапно она замолчала и сложила руки в намасте. Очевидно, традиция предписывала остановиться на этом месте. Ясно, что больше он ничего не узнает. Мадек вытер со лба пот. Его мучил один вопрос: какое место в этой иерархии Камы, бога любви, занимает Сарасвати? Когда-то Бхавани спросил его:
— Знаком ли ты с нашими традициями любви, Мадек-джи?
Мадек покачал головой.
— Как жаль! Ах, Мадек, возможно, это — самое главное сокровище, которое нам даровали наши боги! Когда-нибудь, когда ты пожелаешь жениться, я объясню тебе… А тебе обязательно надо жениться! — И он указал на Сарасвати: — Понимаешь, одиночество вредно; душа, лишенная любви, покинутая, несчастная, обречена на вечные поиски своей половины, которую она потеряла в своей прошлой жизни… Запомни, Мадек, есть четыре типа женщин: женщина-лотос
«Стало быть, дочь Барбета — Хастини. Нет, все эти типы женщин — вздор, — решил Мадек. — Главное — это желание. Мне нужна покорная, живая, находчивая подруга. Мумтаз поможет ей».
— А вы что можете добавить? — обратился он к двум мусульманкам.
— Повитуха говорит правду, господин Мадек!
— Дурочки! Вы же северянки, вы ничего не понимаете в любви!
— Она говорит правду, господин, она говорит правду! — залепетали они и простерлись у его ног.
«Потаскушки, — подумал он. — И почему я не избавился от них? Потому что тогда меня сочли бы глупцом: ведь в этой стране сила военачальника измеряется размерами его гарема». По правде сказать, в последнее время его больше интересовало золото, чем женщины. Мадек вздохнул и велел им подняться. Он оставит их у себя; что ни говори, они все же скрасили ему несколько вечеров во время муссона.
— Ступайте! А ты, Мумтаз, останься!
Мумтаз подняла глаза и прикрыла рог краем накидки. Этот целомудренный жест у проститутки всегда удивлял Мадека.
— Расскажи мне о ней, Мумтаз. Хороша ли она для любви?
— Как знать, Мадек-джи… Она придет к тебе девицей. Тебе придется ее всему научить.
— Но ты ведь можешь определить, будет ли она хороша. В доме в Лакхнау ты встречала таких малышек.
