Всему свое время, всему свое место,
Но это еще не последний исход...
Уже в юности Лапина привлекала позиция взрослого, многое пережившего и многое обдумавшего человека. Его привлекала серьезность — вещь как будто не слишком поэтическая. Но эта взрослость никак не означала разочарованности и скепсиса: нет, это
Пытливый ум, сочувствующий взгляд
И сердце, принимающее близко, —
и это готовность:
Старое сердце — болящая область, готовая
К горькому дыму, подобно былому вулкану, —
и это ожидание до последнего часа — и даже после него, как в последних опубликованных стихах Лапина, “Vita aeterna”:
Жду, не заметив того, что пришла —
И не торопится, и не торопит.
Ожидание целого — то есть бесконечного, неизмеримого, неиссчетного, вход в которое может открыться в чем угодно — например, в запахе полыни:
Ему одно — простор и щель,
Ему равно малы
И мир известных нам вещей,
И дальние миры.
“Прозаизмы” Пастернака и некоторые другие черты его поздней манеры вошли в общее письмо благополучной советской поэзии поздней эпохи. На “постпастернаковском” языке писали все “думающие” официальные поэты. Но это было не ученичество, а досадное воровство. Никакого внутреннего сродства с великой смелостью Пастернака в этих авторах не было. Их “прозаизмы” ничего не заземляли — поскольку и заземлять-то было нечего. У Лапина — и там, где сюжеты его совершенно натуралистичны и почти сатиричны, — речь идет о музыке, о странных и таинственных догадках, о проникнутости всего всем. Его поэтическая погода — ветер, ливень, вьюга, буран: состояние мира, слившегося с движением. Самые сильные его стихи воплощают это нарастающее движение, его порывы, его густоту — самой своей ритмической и звуковой плотью:
Измотаны яблони, яблоки сбиты на грядки —
Десятки незрелых плодов и еще раз десятки,
Их пачкает, моет и прежнею мутью кропит...
Здесь русский стих вдруг вырастает из своей бытовой ветоши и становится величавым, как в старые времена:
…ни вору, ни гостю
Ни ветер, ни дождь не уступит стези.
Да, больше всего в стихе Лапина я люблю эту подспудную, только его голосу дающуюся музыку, которая несет деталь за деталью, мысль за мыслью — и мы физически чувствуем, как
…саму
Ее затягивает, вопреки желанью,
В немыслимое мирозданье,
В свет и во тьму.
И это совсем не пастернаковская музыка. Она тяжелее, порывистее, она огибает какие-то полыньи и воронки, и ее финал выводит в головокружительную, я бы сказала, голодающую бесконечность:
Пространства оправданный голод
Глотает меня, как слюну.
Так — загадочно — кончается замечательный диптих “Зимняя наука”:
Тогда уж держись: если в наших землях кто и воскрес,
То дело было — зимой.
Быть может, самому Лапину было дороже в собственных стихах другое: мысль, которой он очень дорожил; герои его стихотворных новелл — новые люди в русской лирике, такие, как заблудившаяся марийка, Петр Петрович, подозрительная бабка из городского захолустья, путеукладчица — хозяйка бульдога по кличке Гиацинт...
...старые мальчики, девочки, дядьки и тетки,
Отцы и мать-мачехи, вовсе не демоны: бывшие умницы и идиотки.
О Пушкине — сравнивая его мировоззрение с чистым пиетизмом Жуковского — кто-то сказал: опыт вдохновения и был его религиозным опытом. В определенном смысле то же можно сказать об опыте Владимира Лапина. Догматическая, церковная религиозность оставалась ему чуждой и практически мало известной: но в поэтической работе он находил свое общение с иным, с родным бытием — и порой прозрения его были поразительно глубоки. Продолжим вспоминать стихи, которые мы произвольно оборвали:
Но это еще не последний исход —
И сдавленный голос, когда он без фальши,
