от света ты поднимаешь
опущенных их сестриц.
Всё глаза.
Всё глаза, их взглядом
заткан один этот тополь.
Нет,
не голос, а
поздний шорох, дан, чужевременно,
твоим помыслам в дар,
наконец пробужденный сюда,
он – зародыш листа, сообразного оку,
сочится, глубоко процарапан,
живицей,
не рубцуясь.
Source URL: http://magazines.russ.ru/inostran/2005/4/c7.html
* * *
Журнальный зал | НЛО, 2005 N72 | ОЛЬГА СЕДАКОВА
Я слышу тон, все время слышу тон…
Владимир Петрович Лапин — мой самый давний друг Володя Лапин — умер через пять дней после того, как ему исполнилось 60 лет. О его юбилее не было нигде и никак упомянуто: разве что как раз к этому дню, по чистому совпадению, вышла большая подборка его стихов в “Континенте” (№ 122). Многолетняя работа Лапина в русской поэзии осталась почти незамеченной. Вундеркиндное начало (детские стихи Лапина одобряли и цитировали Маршак и Чуковский; первая его книга, “Тетрадь Володи Лапина”, вышла, когда автору было 16 лет, а стихи, вошедшие в нее, он написал в 12) — и затем десятилетия полного отсутствия в публичной литературной жизни. Стихи его не публиковались в советские годы, когда Лапин был близок к правозащитным кругам; в новые времена выходили подборки в толстых журналах (“Дружбе народов”, “Знамени”, “Новом мире”, “Континенте”); были изданы две небольшие книги — “Сверчок” (М.: Carte blanche, 1993) и “Тон” (СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2003). И, хотя обе эти книги без малейшей рекламной поддержки быстро исчезли с прилавков, реального присутствия поэта Владимира Лапина в современной словесности так и не сложилось. Критики и активисты литературного процесса были заняты другим.
Среди поэзии “новой волны”, на фоне раскрепощенного “актуального искусства” последнего десятилетия голос Лапина был настолько же неуместен, как и во времена подцензурной словесности. Поздно говорить о том, что голос этот был достоин куда большего внимания, а сам говоривший — не таких ужасающих условий жизни (менее обеспеченного человека среди моих небогатых друзей и знакомых не было). Не трудно надеяться на то, что рано или поздно это заслуженное внимание к тому, что писал Владимир Лапин (а он не переставал писать до последних дней), еще придет, что его неопубликованные сочинения будут собраны и изданы. Лапин пришел в русскую поэзию со своим тоном, а такие вещи случаются не часто — и даром не проходят.
Я начинаю с этих печальных обстоятельств не для того, чтобы укорить современников и собратьев: скорее, чтобы выразить нашу общую вину перед ушедшим. Обида художника состоит не в том, что ему чего-то не дают, чего-то не додали, — но в том, что у него не взяли, не приняли того дара, с которым он пришел. Владимир Лапин был из тех, кто всей душой предпочитает давать и помогать — а не брать и просить помощи. Он знал и чувствовал, что у него есть свой читатель, что есть те, кому его стихи принесут то, что может приносить человеку поэзия:
...и вещее “ау”,
И вера в то, что в мире не одни мы,
И сопряжение с еще незримыми родными...
С ранних стихов Лапин воспринял урок Бориса Пастернака (“Доктор Живаго” был одной из главных книг его жизни, да и в самой смерти его — на ходу, на людной улице — поневоле слышится эхо гибели Юрия Живаго): поэзия без прикрас, без романтической позы и богемной безответственности, без “лирического героя”, очаровывающего читателя своей беззащитностью и наивностью. Поэзия, в которой быт не отделен от бытия и “все символично, поскольку значительно”. Поэтический словарь без поэтизмов, приближенный к обыденной речи. Деталь, вдруг обретающая вселенский размах, — точнее: частность, втянутая в движение к целому:
У музыки нет малозначимых нот.
Движенье вселенной содержит полет
Осенних дворов, недомытых и тухлых,
Старушек в давно уже свихнутых туфлях,
Того, что грызет голодающий кот,
Ужавшись на средней ступеньке подъезда;
