Лешка-Замполит прочувствовал корни волос на затылке и на весках, словно шевельнулись, отслоились и перенасадились заново, и жар ударил в щеки...
- Извини, Федя, так надо. Еще Седой остается - он троих стоит, и ты, Змей. Разве мало?
Георгий пару секунд думает.
- Не загуляете?
- Мы ненадолго - только порыхлить плацдарм. Там лишь Казак будет для силового, скажем - для отведения души, остальные 'по азимуту побродить', да в паре театральных постановок поучаствовать.
- Охота на лис? Работайте, опричники!
Георгий? Змей? За таким командиром не сироты! Георгия отличает некая, странная глазу флегматичность, сохраняющаяся до принятия решения, и взрывная безудержность на момент исполнения, словно спустили свору раздраженных холериков подстегивать себя и других, дабы успеть везде. Даже Петька-Казак, сам человек безудержный, как-то откровенно говорил, что 'командира на момент боя слишком много, переизбыточно, а от того всякий раз и получается как бы сверхплана - для тела накладно, для души щекотно...'
Он, чьей спокойной невозмутимости мог бы позавидовать всякий, обладает и поистине редким даром убеждения. Как частенько подшучивает Лешка-Замполит: 'Наш Змей всякого старшего по званию умудряется послать на хер так, что тот бежит вприпрыжку и с удовольствием...'
Можно ли любить бездну без крыльев? Если ты не паришь над ней? Георгий занимается тем, что сам он называет: 'режиссура малых представлений'. Редкие наблюдатели могли оценить их, но если ценили, то высоко. Каждому режиссеру требуется автор, который способен написать сценарий под имеющийся материал: условия, смету, исполнителей. Лучшим в этом деле считается Извилина. 'Продюссируют' же постановку, случается, все вместе: и Казак, и Щепка, и Мышонок, и Циклоп, и даже (было такое), по старой памяти, Лодочник подключался, решал 'тряхнуть стариной'. Но одно дело учебные операции, пусть и максимально приближенные к реальному, всухую негласно обкатанные на конкретных объектах, другое - то, что, может сгоряча, но предложено Извилиной. Не Африка, тут много ближе к тому, к чему когда-то готовились, и вот уж второй десяток лет пытались держать себя в форме самостоятельно. Да признаться, в Африке такое не прошло бы. Не с тем количеством людей. Не та инфраструктура. А вот Европа... Европа! Ха! Запад разучилась довольствоваться малым, раздулся на всем и создал точки натяжения, которые заметил Извилина. Но на то 'Извилина', на то 'Серега-Глаз', потому и 'глаз', что видит дальше других и умеет просчитывать...
Умение Георгия в другом. Приказано быть Командиром. По жизни своей! От пят до седой макушки! Всей душой и сердцем! Иного не дано, не оставлено. Георгий выполняет приказ данный самому себе...
Власть лжива - это традиция всякой власти. Офицерство, какое бы не было, из каких слоев общества не выходило, власти в укор, рано или поздно обрастает собственными традициями, без которых существовать не может. Знает, что данное властью слово, не держится (дело невозможное для офицерского кодекса чести), и закон, даже основной, всеобщий гражданский устав, закрепленный Конституцией, ничего не значит, но в собственном кругу, словно сам собой, пусть только отголосками от прошлого, кодекс офицерской чести становился основополагающим. Всякое воинство, без этих, специальных сдерживающих условий, превращается в наемников.
Как объяснить человеку, служащему мамоне, что такое Честь? Поймет ли о том, что нельзя купить за деньги, про поступки, которые не несут выгоды и даже могут быть себе во вред? Честь - синоним честности, потому смешна в земном мире торгашей, Честь - это гордость, следовательно, стоит в череде главных смертных грехов, неприемлема в мире, который узурпировал права на 'духовность'. Не бывает Чести без Мужества. Истинное Мужество - сила характера, готового каждый раз делать хоть чуть-чуть, пусть на каплю, но больше своих возможностей, всегда, день за днем. Мужество - это свершение Поступков в том числе и без свидетелей, в одиночку, Честь (но это позже, если остался жив) - никому не рассказывать о предмете, который составил бы кому-нибудь 'пожизненную гордость'. Честь - это Долг... Не денежный - а тот духовный, который готов подтверждать себя материально.
Георгия отличает некая правильность, в иные моменты доходящая до занудливости. Та 'академическая' правильность, что порой называют 'идейностью', настырностью в некоторых вопросах, которые он считает вечными и незыблемыми. Георгий когда-то вывел собственную формулу - простую, понятную, достаточно наполненную смыслом, чтобы следовать ему всю жизнь: 'России принадлежит все, что ей служит...'
Есть характеры сложившиеся от рождения. Ощущающие собственную принадлежность к касте. Приказано быть командиром. Георгий, потомок от тех, кого царь Петр обязал служить по собственному происхождению...
Когда слышится слово 'офицер', первым делом представляют ровные ряды золотых погон, тянущиеся со времен Петра. Это не совсем так. Вернее, совсем не так. Цепочка эта была оборвана самым жестоким образом, потом начата новая, не имеющая с предыдущей ничего общего, хотя попытки сшить, создать преемственность, существовали...
Многое из забытого, но чаще специально замалчиваемого, вновь представлено и объяснено в трудах замечательного русского историка Сергея Владимировича Волкова. Как то, что 1917, лица, произведенные в офицеры по факту личного героизма или выпуска сокращенных офицерских курсов военного времени, автоматически становились дворянами, привилегированным классом, пусть не наследным, пусть их потомкам пришлось бы доказывать это достоинство заново, но шаг был сделан, и следующий был легче - законы Империи, предусматривающие защиту отечества как привилегию, были в этом отношении чрезвычайно мудры. И то, что за три с лишним года Первой Мировой войны было произведено в офицеры 220 тысяч человек - больше, чем за ВСЮ ИСТОРИЮ русской армии. И что с начала войны потери офицерского корпуса в пехотных частях составили от 300 до 500% офицеров, в кавалерии и артиллерии -- от 15 до 40 %. Как результат, наиболее распространенный тип 'классического русского офицера' -- потомственный военный (во многих случаях и потомственный дворянин), носящий погоны с десятилетнего возраста -- пришедший в училище из кадетского корпуса и воспитанный в духе безграничной преданности престолу и отечеству, практически исчез...
К концу войны ротами, а часто и батальонами командовали 'офицеры военного времени', т.е. фактически гражданские люди, закончившие трех-четырех месячные курсы прапорщиков, к этому времени часть из них стала поручиками и штабс-капитанами, а некоторые даже капитанами (в подполковники офицеры военного времени, как не получившие полного военного образования, не могли производиться). Офицерский корпус к этому времени включал в себя всех образованных людей в России, поскольку практически все лица, имевшие образование в объеме гимназии, реального училища и им равных учебных заведений и годные по состоянию здоровья были произведены в офицеры. Кроме того, в составе офицерского корпуса оказалось несколько десятков тысяч людей с более низким уровнем образования. Генерал Головин сообщал, что из 1000 прапорщиков его 7-ой армии около 700 происходило из крестьян, 260 из мещан, рабочих и купцов и только 40 из дворян...
Эсер Шкловский писал: 'Офицерство почти равнялось по своему качественному и количественному составу всему тому количеству хоть немного грамотных людей, которое было в России. Все, кого можно было произвести в офицеры, были произведены. Грамотный человек не в офицерских погонах был редкостью...'
У интеллигенции, как рассказывал тот же Н.Н.Головин, было гораздо больше возможностей устроиться, и в состав действующей армии, попадали как правило те, кто устоял от искушения 'окопаться в тылу'; создавался своего рода социальный отбор - сортировка из наиболее патриотично и действенно настроенных, которые собирались и погибали на фронте, и уже всех остальных - тыловиков.
Генерал Гурко с пренебрежением говорил о 'новом офицерстве, вышедшем из среды банщиков и приказчиков', заполнившем тыловое обеспечение.
После февральского переворота были отменены ограничения касавшиеся иудаистов, и к маю правительством Керенского было срочным порядком произведено и направлено в войска около 40 тысяч 'новых' офицеров. Это, наравне с печально известным приказом 'Номер Один', исполненном
