- У каждого своя птица счастья, и ее надо выращивать самому с птенчика. Многие этого не понимают, торопятся, закармливают словно курицу для гриля - тем она и становится. Но бывают... повторяю - случаются такие моменты в жизни, когда нельзя поступить иначе, как ощипав собственную птицу счастья, выставить ее на общий стол... В общем, - подытоживает он, - за яйца и за птенцов!
Все понимают, что Извилина сказал хорошо, и выпивают с удовольствием.
В дверях останавливается.
- Чуть не забыл! И еще...
Все умолкают.
- Какие бы не сложились в дальнейшем отношения, пусть самые дружественные, но тот район, где Седой обитает, ваша зона бедствия. Бермудский Треугольник! - на всякий случай добавляет он для образованных...
На улице Извилина опять как-то разом скучнеет, сходит румянец с лица... Быстрым шагом проходят переулок, свернув раз, другой, выходят к машине - крытке. Задняя дверь - обе створки распахиваются. Говорит в полумрак:
- Могли бы и отобедать.
- Действительно, Командир - платим, а не кушаем! - жалуется Замполит. - Мишу обидели, теперь слюной все закапает.
- Платим исключительно за 'трудовые резервы', а дальше они сами будут за себя платить.
- Мы же мат им поставили в три хода - даже в два, - не сдается Замполит. - Могли бы разыграть и пошире, и на нескольких досках разом.
- Этакие Большие Васюки? - интересуется Командир.
- Но не патовая же ситуация, когда всем логикам предпочтительнее женская. Сматываться зачем?
- Воевода прав, - говорит Извилина. - Лишнего засветились. Нельзя, чтобы привыкли, держать надо дистанцию. Пусть теперь свое пересказывают. В таких случаях издали страшнее. Недельки через две проведаю, когда старшего Ситянского похоронят. Слышал уже?
- Нет, но сообразил, что не удержитесь от какой-нибудь показухи. А, что в лесочек, который наметили, нельзя было свезти, и там кончить? Обязательно надо было на виду у всех? Разговоры теперь пойдут...
- Это - да! - восхищается Замполит. - Ну, Молчун, ну деятель! Первый раз такое вижу - 'отсрочку'. Аж, мороз по коже! Мокруха с пролонгацией.
- Вот, считай, и попугали, - говорит Извилина. - А мокрое? Какое мокрое, если человек сам по себе умер? От вполне естественных причин. В общем, вскрытие покажет. А если, после такого наглядного урока, остальным еще нужны объяснения, значит, они безнадежны и все равно ничего не поймут.
Подрагивают, поигрывают пальцы Замполита.
- Как в целом прошло? - спрашивает Георгий.
- Никто за стволы не хватался, не думаю, что и были, - отчитывается Замполит. - Скучно!
- Их берут, когда из города выезжают - покуражится, - замечает Седой. - А в городе стараются не шалить - слишком много глаз. Да и уже и не по времени, лет с десяток назад, тогда другое дело...
- И еще! - опять жалуется Замполит. - Сергеич! Почему, как Миша - так 'Медвежонок', а как Леха - так 'Суслик'?
- Подсознание сработало! - вроде бы извиняется Сергей-Извилина.
Леха крякает, но расспрашивать - что за 'подсознание', в чем оно заключается, не спешит.
Проезжают круг, останавливаются - подсаживаются Молчун - что ушел через кухню и двигался дворами-переулками высматривая надо ли отсекать хвост. Казак, что страховал Молчуна, влетает в кабину, смотрит в заднее окошко - все ли? Лихо командует:
- Ханди - летсгоу базар!
- А жалости у меня к нему нет совершенно, - продолжает Извилина, но теперь больше для Феди- Молчуна. - Он работягу убил, транзитника убил, ради того, чтобы деньги его трудовые взять. Считай, что я в этом деле прокурор. Все! Точка!
Извилина знает, что Федя-Молчун способен на многое, но такой фокус видел впервые.
- Вскрытие покажет, - повторяет он, про себя думая: - 'А что оно собственно покажет? Оторвался тромб, прогулялся по венам и создал закупорку в сердечном клапане? Гипертонический удар? Что в общем не удивительно, зная беспорядочный образ жизни 'покойного'... А учитывая то, что предстоят две недели беспробудного пьянства. Так сказать - отвальная-отходная... Порода такая - не умеют по иному дверьми за собой хлопать...' Еще думает, а не рассчитал ли Молчун наперед, что будет пить? Пробил же точки под 'сердечную недостаточность' - чтобы случилось ближе к историческому факту-эпитафии: 'покойный сердце имел черствое, скорее вовсе не имел...' Действительно, раз уж человека убил из личной жадности - ради денег, бумаги разрисованной - тут ни в какие ворота, даже не стой там Петр с ключами...
...Характер рождается под небом. Под общей крышей характера не совьешь. Под небом - один, под крышей тебя, зажав стенами и коридорами, гонят с такими же в определенное стойло, где внушают наперед определенные истины, словно отлитые с одного лекала. И каждый человек - учитель. Один научит выбивать зубы, другой их заговаривать, третий - растить зубы по всему телу...
Странности Федора гораздо более бы бросались в глаза, если бы он с самого детства не был молчун. Странности распознали бы позднее, обеспокоились и весьма возможно заперли бы Федю в учреждении с решетками и тюремщиками в белых халатах, но только не в группе, чьи задачи не менее странны, а собственные неповторяющиеся странности заставляют решать их более качественно. А так... Мало ли кто на чем контуженный? Федор боготворит Устав, и заставляет себя жить по наиболее жесткому - собственному. Должно быть, из таких и получались лучшие монахи-схимики, которые, выковав себе некую идею, ограничивали себя во всем, что находилось вне этой идеи, что не служило ей. Любому делу нужны препятствия, иначе оно так и не наберет массы, чтобы их ломать...
Напугай камень, и он сам даст трещину. Федя помнит то время, когда ходил в лес пугать камни. Вросшие, мшистые, вековые, они, казалось, смеялись над ним. Пинать их ногами было больно и глупо. Понял, что пугать надо страх в самом себе. В человеке сорок видов безумия, Федор нашел сорок первое. Если человек находит поприще по собственному безумию, оно сразу же начинает походить на здравый смысл...
ФЕДЯ (60-е)
Федя проигрался в 'чику'. Не кому-нибудь, а Кенту...
Чтобы играть в 'чику', первым делом нужен хороший плинтак. Лучший плинтак получался, если в чистом песке; не слишком сыром или сухом, продавить-накрутить небольшое углубление лампочкой, потом, растопив свинец в консервной банке, осторожно влить - причем, никак не больше не меньше, а ровно столько, сколько необходимо. Удачные плинтаки ценятся. С удачного можно было порядком выиграть - рубль и даже два! Но это если играть целый день, и если удача будет. Попробуй с десяти шагов попасть навесом в стопку копеек или (хотя бы) оказаться со своим плинтаком ближе всех к рубежной черте, чтобы иметь 'первую руку'. Те, кто не добросил, уже считаются проигравшими, теряют вложенные деньги, а хочешь выиграть - приходится постоянно рисковать, чтобы, как самому лучшему, иметь право на 'гашение'. И опять же, всякий кувыркающийся плинтак, если он не врезался своей гранью в землю, не влип в нее, а отпрыгнул, перекульнулся через себя - в зачет не идет, и неудачнику приходится, потеряв все вложенное, терпеливо ждать следующего кона. Бросать надо с подкруткой. Федя тайком от всех сделал выбоинку, вгоняет в нее ноготь указательного пальца и, в момент броска, им закручивает. От этого плинтак летит ровно и как бы вгрызается в землю, вплотную к линии - прямо туда, куда нацелил.
Но лучшая удача, если попал прямо в стопку монет, чтобы та рассыпались, и тут даже не надо, чтобы хотя бы одна из них перевернулась - тогда все они твои, и игра начинается по новой. Первая рука опять твоя.
Федя три раза подряд снял банк - дело небывалое. И Кент, рассвирепев, схватил его плинтак и
