оттеняющего дальнейший успех, славу, материальную независимость и прочее. У Горлановой же это осталось на всю жизнь - теснота перенаселенной квартиры, рождение детей, их болезни и страх за них, случайные заработки мужа, постоянное ожидание грошовых гонораров, при которых килограмм вареной колбасы, нужное лекарство или детские ботинки - проблема перманентная. Горлановская бедность не «артистическая», а вполне наша, советско- российская, без каких-либо попыток задекорировать ее богемностью. Поэтому основной сюжет Горлановой я бы определил как сюжет противостояния внешней убогости, скудности, ограниченности жизни.
Одна из лучших русских книг прошлого десятилетия - «Вся Пермь» Нины Горлановой . Написанная на гнетущем материале советского быта, книга получилась удивительно светлой, внутренне свободной, почти радостной. Это мужественная проза. Парадоксальная особенность ее в том, что формально человек почти жалуется тебе на жизнь, а ты постоянно ловишь себя на зависти тому, сколько счастья, внутренней свободы и простора подарила эта жизнь автору.
И это так - столько свободы при как бы внешней несвободе от тяжких вериг быта, сколько позволили себе Горланова с мужем, мало кто себе позволяет.
Литература как материализованная идея свободы начиналась у Горлановой раньше, чем она сформулировала это для себя. Главное свое открытие она сделала в детстве: если смотреть в цветное стеклышко на мир, он преображается. И при этом остается тем же реальным миром, да и цветное стеклышко - тоже реальность, оно из кучи мусора, оставшегося после снесенного в их поселке заводика.
«Мир не так прекрасен сам по себе, без цветных стекол!.. Значит зрение не в глазах, а внутри нас, в мозгу. И я должна изнутри научиться смотреть.»
Вот этим сначала «зрением изнутри», а потом и единственно возможным способом добывать полноту жизни в этой реальности стала литература. Можно сказать, что это книга о том, как человек спасал себя.
В принципе, жизнь вполне могла и «состояться» - благополучная, ровная, покойная. Высшее образование получено, муж, дети, жилье, пока, правда, в коммуналке, но - героиня оставлена при университете, пишет диссертацию, значит в перспективе - преподавательская деятельность, ученики, гонорары, ну а детей более чем двух в наших условиях заводить глупо; муж - редактор в издательстве, и при «спокойном положительном характере» (то есть вступление в партию, институт марксизма-ленинизма, зам-зав отделом, зав отделом, зам Главного) в будущем у них - ведомственная квартира, дача где-нибудь на озерах под Хохловкой. Короче, жизнь лежала перед ними впереди как накатанная лыжня, только палками оттолкнись покрепче. Трудно? Так всем в начале было трудно, зато потом. Вот как раз то, что будет потом, и пугало больше всего. И потому:
«Вскоре я начинаю делать очень много резких движений: ухожу из университета, мы берем приемную дочь, я начинаю КАЖДЫЙ день писать (рассказы)».
Той свободы, которой пользовалась Горланова в среде своих университетских друзей, уже не хватало; да то была, как она формулирует для себя, и не свобода вовсе, а раскованность в разрешенных рамках. Ей же нужен был не эрзац свободы - квартира, зарплата, путевки и проч., а свобода подлинная, внутренняя. Путь к ней оказался парадоксальным - через
полную «закабаленность бытом», обеспечившую Горлановой свободу внутреннюю. Но только быт здесь уже не вполне быт, а собственно жизнь во всей ее тяжести и во всей ее радости - муж, дети, друзья, книги, работа, но только своя собственная работа. В тексте есть замечательное определение этому явлению - «фридмон»: «- Как?
- Фридмон. От имени ученого, открывшего его. Он был Фридман.
- А что это за явление такое-то?
- Ну, если ты находишься в чем-то, в шаре, допустим, то изнутри он кажется бесконечным. А вышел - снаружи он маленький».
Писательство для Горлановой - фридмон. Сочинять можно и стоя в этой очереди. Горланова всю жизнь пишет под запах сгоревшего полотенца:
«Когда рассказ пошел, все забыто, я очнулась - на кухне черно, а полотенце, которое кипятилось, сгорело в уголь. Вдохновение пахнет полотенцем», -
эта сугубо бытовая, по-женски цепким глазом увиденная деталь выглядит в прозе Горлановой одной из самых емких метафор.
В ее рассказах семидесятых-восьмидек-Q §упор делался на противостояние автора- повествователк- советскому менталитету - отделение себя от всего «советского» было в наше время еще и движением к себе, нашим спасением. Это сегодня такая формулировка может показаться наивной, особенно для тех, кто не успел застать советское, или забыл, или путал в советские времена фрондерство с самореализацией. Но вот минула эпоха, а жизнь Горлановой легче не стала. Хотя полагающийся этап вроде как пройден - Горланова с Букуром известные писатели. Видимо, дело не только в «советском», дело в самой ситуации бескомпромиссного художника. Похоже, что степень внутренней свободы художника обратно пропорциональна его внешнему благополучию.
. Я начал с того, что перед нами «нехудожественная» «простодушная» проза. Но роман этот не так простодушен, как может показаться. Основной его сюжет - вызревание «писательского» и выстраивание этим неизвестным психологам внутренним органом всей остальной жизни - прописан вполне жестко и отрефлектированно. И, умело и точно выстраивая свой сюжет, Горланова уже самим этим актом как бы отделяется от самой себя и собственную жизнь рассматривает как некую модель жизни. Той счастливой жизни, которая может быть только у писателя.
2.3.26 детдомовские приколы (2011-03-26 09:54)
Вчера написала поверх уцененного пейзажа блудного сына. Слава говорит, что «рожки» (которые едят свиньи - с дерева типа акации) должны быть длинными, похожими на лезвия мечей. Рожковое дерево на иврите - «харув» - мечеподобный. Но это уже в следующий раз я их удлиню.
Затем пришла Олечка Роленгоф с сыном Хакимом. Но у нас в это время потек стояк, и я так нервничала, что ничего не записала, хотя Олечка принесла «Зеленый шатер» Улицкой и еще много журналов и книг («Кочерга Витгенштейна» и др) и завязался разговор о принципах математики, о детях, о гениальном поэте из Лысьвы (Березников?), о медицине, о том, как детям рассказать о Боге.
184
Олечка - трехлетнему сыну, когда он спросил про Бога, ответила: «Это большая Фея» (в фею он
