– А… – сказала она и замолчала.
Желая взбодрить свою собеседницу, Маркабрюн громко застонал. Девчонка и в самом деле ожила – шевельнулась и снова принялась спрашивать.
– А кто тебя избил?
– Злые люди.
– А что они хотели?
– Отнять у меня деньги.
В зеленых глазах девочки загорелся хищный огонек.
– А они отняли?
– Да.
Огонек погас. Девчонка встала и плюнула на Маркабрюна.
– Ну так и лежи тут, раз у тебя ничего нет.
– У меня-то нет, но сеньор Блаи – мой друг, у него есть, – поспешно сказал Маркабрюн.
– Врешь, – сказала девчонка.
– Правда!
– Почем мне знать, что правда? И вообще. Я должна отвезти навоз!
Маркабрюн изловчился, метнулся вперед и поймал ее за ногу, а левой рукой вытащил нож.
– Ай! – завизжала девчонка и закрыла глаза.
Напрасно Маркабрюн устрашающе вращал нож у нее под носом – она жмурилась изо всех сил, так что эта угроза пропала втуне. Тогда он пощекотал ей щеку холодным лезвием.
– Уй… – прошептала она, обмирая.
– Отвези меня в Блаю, – повторил Маркабрюн уже в который раз. – Я тебя не трону. Богом клянусь, в Блае ты получишь деньги.
Тогда она подняла веки. Алчные зеленые глаза глядели на Маркабрюна бесстрашно.
– Ладно! – проговорила девчонка, досадливо высвобождаясь и направляясь к телеге. – Забирайся, садись. Только учти: обманешь – сдохнешь! Мое слово лягушачье, верное.
Достигнув Блаи, Маркабрюн застал своего друга Джауфре Рюделя в сокрушительной меланхолии. По правде говоря, молодой князь Блаи казался обезумевшим. За то недолгое время, что они не виделись с Маркабрюном, Джауфре успел так исхудать, что длинный хрящеватый нос, унаследованный им от матери, казался случайным гостем на унылом и бледном лице.
Лекарь Нивард по прозванию Басурман, нисколько не состарившийся за те семнадцать лет, что истекли со дня первого его появления в Блае, хлопотал и причитал над молодым сеньором что было мочи, однако все пропадало втуне: от душевного недуга не в силах исцелить даже этот величайший врачеватель. И потому Нивард пребывал в постоянном отчаянии.
То-то радости настало лекарю, когда к нему в руки попал Маркабрюн – тот, по крайней мере, духом был вполне здрав, а страдал только телесно.
Сгрузили Маркабрюна с телеги и охающего увели мыться и лечиться; чумазая же его спутница осталась безнадзорно гулять по замку. Если она и дивилась увиденному, то вслух этого никак не высказывала, но бойко обтрогала шершавыми ладошками и мебель, и нарядную посуду, выставленную для красы, и кое- какую одежду, вывешенную в покоях. Затем решила дождаться самого сеньора, который, как неоднократно ей сулили, должен прийти и наградить ее хорошеньким приданым. Вот и уселась она смирнехонько на одном большом сундуке, свесив босые пятки, и принялась от скуки чесать в голове.
Так и нашел ее сеньор Джауфре и, поскольку находился в плену жесточайшей печали, ничуть не удивился столь безобразному явлению, но счел его новым плодом снедающей душу меланхолии.
Склонившись над девочкой, спросил Джауфре Рюдель:
– Кто ты, дитя?
– Звать меня Жанна, а родом мы все из Лузиньяна, и я везла навоз на поле – вон там, во дворе, коли не лень глядеть, осталась моя телега! – как вдруг нашла в лесу одного сильно побитого и очень хворенького рыцаря, а он-то уж упросил меня довезти его до вашей милости на моей телеге! Ну, я так и поступила, а он еще сказал, что за это ваша милость даст мне в приданое новую лошадь и денежки.
Все это девчонка выпалила единым духом, заставив Джауфре Рюделя призадуматься.
Она поболтала немытой пяткой, а затем осведомилась (больно уж долго молчал сеньор):
– Ну так что же – дадите вы мне наконец приданое?
Удивляясь тому, что девчонка, несмотря на свое очевидно подлое происхождение, держится довольно смело и изъясняется разумно и связно, Рюдель спросил:
– Скажи-ка мне лучше, почему ты вовсе меня не боишься?
На это она отвечала пренебрежительно:
– А я никого не боюсь! Я даже черта не испугалась!
Джауфре Рюдель уселся на другом сундуке, напротив девчонки, и продолжал любопытствовать:
– И что – часто ли видала ты черта?