– Чтобы ветер в двадцать узлов дул всю ночь в августе, – поясняю я. – Как-то нетипично для Багам.
Джей Бернс присасывается к своему пиву и пожимает плечами.
– А когда вы погружались на следующий день, – продолжаю я, – стоял мертвый штиль.
– Это же острова.
– Значит, последний раз вы видели Джимми живым, когда прыгали с яхты?
– Хвост самолета ярдах в пятидесяти от носовой части. Время от времени я видел пузырьки, и все. На дне была муть жуткая, я же говорю.
– Джей, как вы думаете, что там случилось?
– Я?
Фонтан его красноречия иссяк. Бернс из последних сил пытается растрясти свой мозг. Он не хочет сболтнуть лишнего – того, что разойдется с его показаниями властям или с тем, что мне наговорила Клио. Взгляд его напряжен, лоб наморщен. Он похож на пьяного водителя, который проходит тест на алкоголь.
Я его подталкиваю:
– Джей, я никак не могу понять. Джимми был опытным дайвером…
– Что ты хочешь сказать? Любой может далеко заплыть и заблудиться. Такое случается, – говорит он. – Копы из Нассау говорили, они такое видели сотни раз. Может, у него кончился кислород, а может, случился сердечный приступ, когда он поднимался. Кто знает?
– Наверное. Но все равно странно.
Бернс хмурится:
– Все вы, говнюки, одинаковы. Любите копаться в дерьме. Господи, Джимми умер. Мой лучший друг! Муж Клио! Он умер, а ты тут пытаешься высрать из этого тайну, чтобы твою газету лучше покупали.
Я мог бы возразить мистеру Бернсу, объяснить, что дни, когда заголовки влияли на продажи, уже давно прошли; что серьезные деньги газеты получают от подписчиков, а не от розничной торговли. Я мог бы сказать ему, что большинство изданий желтой прессы, кормящихся сенсациями, давно вымерли и что основной тон современной американской журналистики – умеренность и почтительность.
Но, к сожалению, он не дает мне шанса. Он внезапно бросается на меня, и мы начинаем мотаться по каюте из стороны в сторону, раскачивая лодку. Он тяжелее меня по крайней мере фунтов на пятьдесят, но, к счастью, набрался по самые жабры, так что быстро выдохнется, да и реакция у него не ахти какая. Я еще помню пару приемчиков со школьных времен и двумя быстрыми движениями высвобождаюсь и усаживаю Джея Бернса на его толстую задницу. Он бьет меня ногами по голеням, я падаю на спину и ударяюсь головой об дверь.
Бернс пытается встать, даже успевает подняться на одно колено, но тут я прыгаю на него. На этот раз я двигаю ему локтем по носу, и он уже не поднимается. Кровь из него хлещет, как из раненого кабана. Я сажусь ему на грудь, упираюсь коленом ему в пах и завожу обе его руки ему за голову.
Наклоняюсь к нему и говорю:
– Джей?
– Хухггн.
– Ты меня слышишь?
Злость его прошла. У него остается только одно желание – дышать, не глотая собственную кровь.
– Сколько тебе лет, Джей?
– Чта-о?
– Простой вопрос, Джей. Сколько?
Бернс фыркает, чтобы прочистить нос.
– Сорок, – бормочет он.
– Ты еще очень молод. Джей, я с тобой разговариваю.
– Да, что?
Я сообщаю ему, что Кафка не дожил до своего сорок первого дня рождения. Бернс вопросительно моргает:
– Это кто?
– Франц Кафка, очень известный писатель. Прославился только после смерти.
– Что он писал, песни?
– Нет, Джей. Книги и рассказы. Он был экзистенциалистом.
– По ходу, ты мне нос сломал.
– Угадай, кто еще откинулся в сороковник? Эдгар Аллан По.
– Про этого я слышал, – говорит Бернс.
– Он совсем свихнулся. Никто точно не знает, что с ним случилось. Когда у тебя день рождения?
– В октябре.
