верхом рядом. А я, как дурак, не поверил, что вы можете так низко пасть. Я решил, что он просто провожал вас до дома ваших друзей. И вот сегодня я узнал правду! Каким надо быть дураком, чтобы ждать порядочности от девки из игорного дома!
Если до этого лицо Деборы пламенело, то при этих словах оно стало белым, как ее кружевной воротник.
– Вот и прекрасно, теперь вы поумнели. Но позвольте напомнить вам, мистер Равенскар: я вас предупреждала, когда вы были в моей власти, что я выйду замуж за вашего кузена, когда мне вздумается.
– Помню-помню! И еще кое-что помню из сказанного вами в тот вечер: что вы его разорите. Эти слова, видимо, окажутся пророческими. Заставив его надеть вам на руку свое обручальное кольцо, вы его погубили!
Дебора поспешно сунула левую руку в складки своей юбки.
– Вы еще пожалеете, что посмели говорить со мной в таких выражениях, – сквозь зубы проговорила она. – Я не остановлюсь ни перед чем, чтобы отплатить вам за это. Как мне жаль, что я не родилась мужчиной. Я вас убила бы! Вы мне не понравились с первой минуты, а с тех пор я вас возненавидела!
– А я вообразил, что полюбил вас, сударыня, – сказал Равенскар. – Вы не понимаете значения этого слова, но когда вы промотаете состояние Адриана – что, без сомнения, случится очень скоро, – то подумайте, что, если бы вы умней разыграли свои карты, в вашем распоряжении оказалось бы
Дебора ухватилась за спинку стула, чтобы не пошатнуться, и проговорила дрожащим голосом:
– Уходите! Чтоб я вышла за вас замуж! Да я лучше умру в адских мучениях! И не смейте никогда больше появляться в этом доме! Я не хочу вас видеть до конца своих дней!
– Вполне разделяю ваше желание! – бросил Равенскар и вышел из комнаты.
Дебора еще целую минуту стояла, держась за стул. Грудь ее вздымалась, в глазах стояли гневные слезы. Стук входной двери привел ее в себя. Она вытерла слезы, выскочила из комнаты и бегом побежала к себе в спальню. Там все еще сидела леди Беллингем, которая при виде покрытого пятнами лица племянницы воскликнула:
– Боже мой! Что еще случилось?
– Этот человек! – с трудом выговорила Дебора. – Этот дьявол!
– Господи, ты снова поссорилась с Равенскаром! Неужели опять засунула его в подвал? Я этого не перенесу!
– Не пускайте его в этот дом никогда! – бушевала Дебора. – Он посмел вообразить… он
– Я давно уже этого боюсь, – сказала ее тетка. – Ты никогда раньше так странно себя не вела. Что он посмел о тебе подумать?
– Он решил… нет, я не могу этого выговорить! Вот, значит, как он обо мне думает! Меня так не оскорбляли никогда в жизни! Как жаль, что я не позвала Сайласа и не велела ему вышвырнуть Равенскара из дома. И если он посмеет здесь еще раз показаться, я так и сделаю! Я бы с удовольствием бросила его в кипящий котел! Нет такой казни, которой он не заслуживает! Если бы я могла его разорить, я бы это сделала и танцевала бы от счастья!
– Но, Дебора, что же он сделал?
– Он считает меня ничтожной тварью! Он оскорбил меня так… о, тетя Лиззи, пожалуйста, оставьте меня одну! И никого ко мне не пускайте! Я не хочу никого видеть!
У Деборы был такой разъяренный вид, что леди Беллингем даже не попыталась с ней спорить, а вышла из спальни на подгибающихся ногах, чувствуя, что ее смертный час недалек. Она услышала, как Дебора повернула ключ в замке, и пошла к себе в будуар, решив укрепить слабеющие силы валерьянкой и лечь на диван с флаконом нюхательного уксуса в руках.
Однако не успела она устроиться на диване, как к ней вошел Люций Кеннет и спросил веселым голосом:
– Я слышал, что Дебора вернулась. Где она?
– Заперлась у себя в комнате. По-моему, она совсем помешалась, – простонала леди Беллингем.
– С чего это она? – изумленно спросил Кеннет.
– Не знаю. Приходил Равенскар, и она говорит, что он ее жутко оскорбил. В таком состоянии я ее никогда не видела! Она прямо задыхалась от ярости!
– Да что такого этот тип мог ей сказать?
– Не спрашивай меня – я не знаю. Боюсь, что он сделал ей неприличное предложение. Она говорит, что с удовольствием бросила бы его в кипящий котел. Но запомни, Люций: если ты опять ей будешь помогать, этот дом будет для тебя закрыт навсегда!
– Вот еще! Я собираюсь наказать мистера Равенскара побольнее! Пожалуйста, сударыня, скажите Деборе, что я здесь. У меня есть для нее известие, которое ее очень порадует.
– Она сказала, что никого не хочет видеть. Ты же знаешь, что в таком состоянии к ней лучше не подходить. И она заперлась у себя в спальне. Пожалуйста, Люций, уходи и оставь меня в покое. У меня и так раскалывается голова!
– Ладно, не волнуйтесь, сударыня, – сказал Кеннет. – Я пойду. Может быть, вы меня теперь не скоро увидите, но даю вам слово, что я великолепно отомщу Равенскару за Дебору – она будет довольна! Так ей и скажите! Нет, лучше я напишу ей записку, чтобы ее приободрить.
– Делай что хочешь, только оставь меня в покое! – взмолилась леди Беллингем, закрывая глаза и указывая слабой рукой на дверь.
Глава 17
Когда через двадцать минут мистер Равенскар пришел домой, он все еще пребывал в бешенстве, которое читалось в его нахмуренной физиономии и крепко сжатых губах. Он так злобно рыкнул в ответ на невинное замечание о погоде, которое некстати сделал открывший ему дверь дворецкий, что тот поспешно ретировался на кухню, где сообщил слугам, что, по всем признакам, их хозяину не повезло в любви.
Равенскар же швырнул перчатки на один стул, а плащ на другой, заперся в библиотеке и провел целый час, вышагивая по ней взад и вперед. Никогда в жизни им не владели столь сильные и столь разноречивые чувства. Он не знал, на кого он зол больше – на себя или на мисс Грентем, и долго и свирепо раздумывал над этой проблемой, пока не обнаружил, что больше всего он негодует на Мейблторпа. Он вдруг осознал, что с огромным удовольствием задушил бы своего кузена. Это открытие привело его в еще большее раздражение, и он стал убеждать себя, что все получилось наилучшим образом: он избавился от бессердечной, беспринципной, расчетливой бабенки. Однако это соображение почему-то его ничуть не утешило, и, хотя он немного отвел душу, расколотив вдребезги фигурку из севрского фарфора, которую он всегда терпеть не мог и которую какой-то болван поставил на каминную полку, удовольствия от этого хватило не надолго. Равенскар продолжал метаться по библиотеке, то представляя себе, как он душит мисс Грентем и бросает ее труп собакам, то мечтая вместо нее задушить Мейблторпа, а для мисс Грентем изобрести кару, которая каким-то таинственным образом предоставила бы ему власть над ней до конца ее дней.
Разумеется, столь сильный гнев не может продолжаться бесконечно. Постепенно он уступил место горькому разочарованию: у Равенскара возникло чувство, что в его жизни уже никогда не случится ничего хорошего. В таком настроении он поднялся наверх, переоделся к обеду, не сказав ни слова своему камердинеру (который, исподтишка взглянув на его физиономию, возблагодарил за это судьбу) и даже не заметив, что тот подает надоевший ему камзол, который он только предыдущим вечером решил никогда больше не надевать.
Его мачеха и Арабелла уехали обедать к знакомым, и он один сидел во главе длинного стола, едва прикасаясь к подаваемым ему блюдам, и с отвращением отказавшись от сбитых сливок на десерт. Зато он выпил чуть ли не целую бутылку старого портвейна, которую дворецкий догадался принести из подвала.