племянница в попытках избавиться от графа Эссекса, и не пытался узнать, потому что предпочитал пребывать в неведении. В то же время он, как и она, стремился, чтобы ее прошлые приключения оставались в тайне.
– Как мы можем устроить, чтобы его корреспонденция попадала к нам? – спросила Франсис.
– Только через коменданта Тауэра.
– Вы можете переговорить с ним?
– Посмотрю, что можно сделать. Мы должны знать, что пишет Овербери. Предоставь это мне.
Комендант Тауэра принял графа Нортгемптона в своем кабинете.
Сэр Уильям Уэйд, мужчина лет шестидесяти, который часто выполнял дипломатические миссии и был членом парламента от Тетфорда, Престона и Уэст-Лу, был не из тех, кого можно было запугать, и быстро сообразил, что кроется за просьбой графа Нортгемптона.
– Милорд, – сказал он со спокойной улыбкой, – я превышу свои полномочия, если стану передавать вам корреспонденцию своих заключенных.
– Но это случай особый.
– Тогда, возможно, король даст мне свой приказ. Я не могу повиноваться никому, кроме его величества.
Нортгемптон пришел в ярость. Этот дурак собирается устроить ему неприятности. Как он может пойти к Якову и сообщить ему, что желает изучать письма Томаса Овербери, прежде чем они достигнут адресата? Ясно, что Яков пожелает узнать причину. Овербери посадили в Тауэр не за измену. Он всего лишь выказал презрение к королевским приказам и пробудет там некоторое время, чтобы остыть. Яков удивится, что его корреспонденция столь важна для лорда – хранителя печати, и, будучи любопытным по натуре, захочет узнать почему.
– Значит, я должен увидеться с королем? – спросил Нортгемптон с ледяной улыбкой.
– Вот именно, милорд.
«Очень хорошо, старый дурак, – подумал Нортгемптон. – Тебе пришел конец».
Якова всегда можно было заставить действовать из страха перед заговорами, и Нортгемптон решил воспользоваться этим для того, чтобы обезопасить переписку Овербери.
Он добился частной аудиенции у короля и, когда они остались наедине, сказал:
– На днях я нанес визит в Тауэр, ваше величество, и обнаружил нечто, очень меня обеспокоившее.
– И что же это? – поинтересовался Яков.
– Леди Арабелле дали ключ, чтобы она могла покидать камеру по своему усмотрению. Должен заметить вашему величеству, что считаю это чрезвычайно опасным.
– Разве была предпринята попытка освободить ее?
– Пока нет, ваше величество, но я буду за этим пристально следить. Я еще ничего не обнаружил, но подозреваю лейтенанта, который дал леди ключи. Особенно когда вспоминаю, что именно он позволил сбежать мужу леди Арабеллы.
– Мне все это не правится, – пробормотал Яков.
– Да, ваше величество, я с вами полностью согласен. Поэтому я спросил себя, когда узнал об этом, разумно ли позволять человеку, который дал леди Арабелле ключи, продолжать быть ее тюремщиком.
– Вы подозреваете Уэйда в измене?
– Я не захожу так далеко, ваше величество. Но поскольку она обманом заставила его дать ей ключ, я не успокоюсь, пока этот человек распоряжается в Тауэре.
– И я тоже.
– Не кажется ли благоразумным вашему величеству освободить его с этого поста? Если так, то я знаю кандидатуру, которая прекрасно подойдет на это место.
– И кто же это?
– Сэр Джервас Хелвиз. Ваше величество, возможно, помните, как вы посвятили его в рыцари в 1603 году. Он юрист и прекрасный человек. Всего на несколько лет моложе старого дурака Уэйда, но еще в здравом уме. Не соизволите ли, ваше величество, приказать мне вызвать его, чтобы вы смогли сами в этом убедиться?
Яков колебался, и Нортгемптон продолжал:
– Он человек состоятельный и готов заплатить за этот пост четырнадцать сотен фунтов.
– Неужели? – удивился Яков. – Такие деньги нам подходят.
– Я пошлю сэра Джерваса к вашему величеству. А когда вы прикажете, я с превеликим удовольствием уведомлю этого выжившего из ума старика Уэйда о его отставке. Я буду спать спокойней, зная, что он больше не может вступать в заговоры с леди Арабеллой.
Таким образом сэр Уильям Уэйд был снят со своего поста в Тауэре, а на его место заступил сэр Джервас Хелвиз, – человек, решительно настроенный служить своим покровителям Хауардам, которые помогли ему в продвижении по службе.
Архиепископ Кентерберийский встретился с графом Нортгемптоном в одной из приемных Уайтхолла.
– Мне не нравится это дело, – сказал архиепископ.
– О разводе? – уточнил Нортгемптон. – Почему же? Похоже, дело-то простое.
– Разорвать узы между теми, кого соединил Бог, всегда непросто.
– Ну-ну, король выразил пожелание, чтобы этот случай разобрали как можно скорее.
– Я не могу давать подобные советы епископам. Тут многое нужно взвесить. Я имел случай побеседовать с милордом Эссексом.
– И он отрицает обвинение в импотенции? Ну что вы, милорд архиепископ, какой светский молодой человек по своей воле признает такой порок?
– Он сказал, что хотя не имеет желания исполнять супружеские обязанности с леди Эссекс, но станет примерным супругом какой-нибудь другой дамы.
– Что он имел в виду? Что какое-то колдовство делает его бессильным с женой?
– Не знаю, милорд, граф. Одно могу сказать: мне это дело не по душе. И я не думаю, что его можно решать в спешке.
Нортгемптон удалился в ярости. Когда он увиделся с внучатой племянницей, то сообщил ей, что старый архиепископ против развода и, безусловно, сделает все возможное, чтобы затянуть рассмотрение дела.
Франсис все больше и больше проявляла нетерпение. Она была в ужасе от власти над ней Овербери, поэтому отправилась к Анне Тернер и заявила, что необходимо быстро что-то предпринять, иначе она сойдет с ума.
– Кто знает, что он обо мне может рассказать? Овербери приходил в этот дом, расспрашивал о наших друзьях. Что ему о нас известно?
– Мы должны действовать.
– И как можно скорее. Что делает Гришем?
– Увы, миледи, он очень болен. Я на днях посетила его дом на Темз-стрит и нашла его на смертном одре. Гришем уверен, что умрет, а он знает, что говорит.
– И что же мы можем сделать теперь?
– Не думайте, что, узнав об этом, я не стала действовать немедленно. Доктор Форман и доктор Гришем – не единственные мудрые люди в Лондоне. Я позвала Ричарда Уэстона, который был ассистентом моего покойного мужа и аптекарем. Он назвал мне доктора Франклина, и я вспомнила, что мой муж и доктор Форман говорили о нем. Доктор Франклин – человек умный и, могу добавить, более склонен к небольшому риску, чем доктор Форман.
– Тогда хорошо. Мы подошли к такой стадии, когда риск необходим. Я не буду спать спокойно, пока Овербери жив.
Анна Тернер опустила глаза. Хотя у обеих на уме было убийство, они не часто говорили об этом, и слова графини свидетельствовали о состоянии ее ума.
– Моя милая подруга, – сказала Анна Тернер, – я понимаю ваши чувства, и я с вами, что бы вы пи сделали. Я уже переговорила с доктором Франклином, и он меня верно понял. Он достанет то, что нам нужно, но говорит, что это средство следует давать регулярно и в течение определенного времени.
– Правильно, – согласилась Франсис. – Если Овербери умрет внезапно, пойдут слухи, и бог знает, куда
