Настольная книга по теологии. Библейский комментарий АСД Том 12

«Конечно, ты знаешь, что когда человек умирает… вполне естественно, что его видимая и физическая часть, которая лежит здесь в видимом мире и которую мы называем трупом, разлагается, распадается и исчезает… Но душа, невидимая часть, которая уходит в такое же славное, чистое и невидимое место, как она сама… будет ли она, если ее природа такова, какой я ее описал, рассеяна и уничтожена в момент ее освобождения из тела, как это принято считать? Ничего подобного… Истина состоит в следующем. Если в момент своего освобождения душа чиста и не несет с собой телесной скверны, потому что никогда не стремилась к ней при жизни, но всячески избегала ее… тогда она удаляется в то невидимое, Божественное, бессмертное и мудрое место, как она сама… Но я полагаю, если во время своего освобождения душа осквернена и нечиста, потому что всегда была связана с телом, заботилась о нем и любила его… она будет скована материальными путами… Поэтому душа, оскверненная присутствием телесных элементов, отягощена и стремится вниз, обратно в видимый мир… Смутные силуэты и очертания призраков, которые фактически разгуливают по кладбищам, — это не до конца очистившиеся души. Они сохраняют в себе какую–то часть видимого мира, и потому мы их иногда видим» (Федон, 80в– 81г).

Такое резкое отстаивание бессмертия души не сразу получило всеобщее признание. Аристотель (384– 322 гг. до н. э.) усомнился в правомерности теории Платона о формальном бытии, отличном от индивидуального существования; он указывал на то, что разновидности понятий могут существовать только в материальном мире. Таким образом, едва ли можно говорить о бестелесном существовании души, ибо только Бог является бестелесным духом. «Но мы должны вернуться к нашей теме и повторить, что чувства души неотделимы от материальной субстанции животной жизни» (О душе, 1.4036.17).

Подобный скептицизм был также подхвачен некоторыми латинскими писателями. Так, Лукреций (98–55 гг. до н. э.) пришел к такому выводу: «Следовательно, смерть для нас ничто, она не значит ни йоты, поскольку природа разума считается смертной… поэтому когда нас не станет, когда произойдет расставание между телом и духом, которые образуют целостную человеческую природу, тогда решительно ничего не сможет больше случиться с нами, ибо нас больше не будет» (О природе вещей, 3.830– 842).

Однако эти тезисы не стали помехой для Сократа и Платона с их наглядными иллюстрациями непрерывного существования души, которые прочно закрепились в популярных верованиях, сохранившихся до нашего времени. Ими утешались люди, которые оплакивали смерть и тех, кого она настигла, — особенно когда оплакивались те, кто безвременно ушел из этой жизни в результате репрессий, войн или болезней. Эти воззрения оказали влияние даже на мышление еврейского народа, который рос на библейском наследии. Так, во 2 Маккавеев 6:30 о смерти благочестивого Елеазара сообщается следующее: «Я… принимаю бичуемым телом жестокие страдания, а душою охотно терплю их по страху пред Ним». А во 2 Мак. 12:43–45 описывается жертва за грех стоимостью в 2000 серебряных драхм с целью искупления умерших.

Во времена ранней Церкви существовали два несовместимых представления о смерти, каждое из которых по–разному решало ее проблему: библейское представление о смерти как определенном конце жизни, которая может быть восстановлена только в результате нового Божьего творения; и греческое представление о смерти как о начале новой жизни, согласно которому душа продолжает существование после отделения от тела в момент смерти. О. Кульманн драматично объяснил это различие, наглядно противопоставив отношение к смерти Иисуса и Сократа (6, с. 19–27).

Из опыта Иисуса видно, что в Библии смерть — это враг человека и Бога, губительница жизни. Библейские авторы говорят о том, что Бог избавит Своих святых из ее безжалостных объятий для новой жизни при воскресении тела. Греческая мысль, как это видно на примере Сократа, изображает смерть желанным другом, освобождающим души, долгое время томящиеся в темнице тела, для новой жизни в духе. Реалистичное изображение смерти Иисусом переносит умирающих всех веков вперед, к надежде воскресения, тогда как нереальное описание смерти Сократом не предлагает умирающим ровным счетом ничего. Эти два противоположных описания смерти, которые уже существовали в момент зарождения Церкви, потребовали от христиан и всего западного мира сделать выбор в пользу одной из версий.

В. Ранняя и средневековая Церковь

Классическое (греческое) и библейское (еврейское) представление о смерти кажутся несовместимыми. Однако они немыслимым образом соединились в христианском вероучении, приведя к формированию средневековых представлений о жизни, смерти, участи души в чистилище, о воскресении и последнем суде. Это учение развивалось медленно и неравномерно на протяжении почти тысячи лет.

Согласно бытующему мнению, платоническое определение смерти как освобождение души от тела сразу после смерти стало общепринятым в ранней Церкви. Эта теория остается недоказанной. Библейское учение о смерти как бессознательном состоянии (сне) до дня воскресения продолжало звучать в первые века истории Церкви. Игнатий Антиохийский писал (107 г. н. э.): «Трудитесь сообща; ищите общения друг с другом, вместе проходите жизненный путь, страдайте, засыпайте [сном смертным] и просыпайтесь [в воскресении], как товарищи, домостроители и слуги Божьи» (Послание к Поликарпу, 6.9, 10 [26, 1:95]. Ириней Лионский (ок. 180 г. н. э.), основываясь на принципе объединения с Богом, учил, что как Иисус Христос после Своей смерти ожидал воскресения, так и души Его учеников в момент смерти отправляются в «невидимое место, отведенное для них Богом, и там остаются до воскресения, ожидая это событие. Затем, получив свои тела и воскреснув во всей полноте, то есть телесно, как воскрес Господь, они предстанут перед Богом» (Против ересей, 5.31.2 [26, 1:560]). Конечно, Ириней говорит здесь о душе, противопоставляя ее телу и духу, но едва ли в платоническом смысле, ибо жизнь может быть восстановлена только в момент воскресения. Отказ от умствований о душе характерен также и для каппадокийца Григория Нисского (ок. 335–395 гг. н. э.), который считал, что душа всегда должна быть с телом. «Поэтому ничто не препятствует душе присутствовать в атомах тела, будь то в единении с ним или после разложения тела… Таким образом, душа существует в фактических атомах, которые она некогда оживотворила, и нет такой силы, которая могла бы отделить ее от них» (О душе и воскресении).

С другой стороны, Ориген Александрийский (ок. 200 г. н. э.) приготовил путь для дерзкого вторжения платонических представлений о душе в христианскую теологию (О первых принципах, 4.1.36 [26, 4:381]). В конечном итоге смерть была низведена до сравнительно незначительного шага в непрерывном процессе очищения души. Подобные воззрения получили дальнейшее развитие у латинских отцов Церкви, начиная с Тертуллиана (160–240 гг. н. э.). Теперь душа виделась практически такой же реальной, как и само тело, и ее существование после смерти описывалось весьма подробно: «Следовательно, все души заперты в аду… Почему же тогда вы не можете предположить, что душа получает наказание и утешение в аду в промежутке, пока она находится в ожидании суда и предвкушает либо мрак, либо славу?.. Ни у кого не должно возникать сомнения в том, что душа претерпевает в аду какие–то компенсационные наказания. Это никак не противоречит полному процессу воскресения, когда награда будет также воздана и через плоть» (Трактат о душе, 58 [26, 3:234, 235]). Августин из Гиппона (354–430 гг. н.э.) говорил о времени между смертью и воскресением, когда душа хранится в «тайном убежище, где наслаждается покоем или терпит скорбь сообразно с теми заслугами, которые она накопила при жизни» (Энхиридион, 109).

Таким образом, в четвертом веке н. э. наметились четкие контуры формирующегося средневекового представления о смерти — оставалось только добавить детали. Библейское учение о воскресении тела продолжало занимать видное место как последний шаг в странствии души к совершенству. Для Фомы Аквинского (1225–1274 гг. н. э.) воскресение тела оставалось необходимостью, поскольку душа, в силу самой своей природы, нуждается в теле, от него зависит счастье человека, и окончательное возмездие за грех не может быть воздано бесплотной душе. Тем не менее платоническая вера в продолжение существования после смерти укоренялась все глубже и глубже. Существование души после смерти основывалось на необходимости Божественного правосудия в человеческом опыте. Это правосудие состоит