иметь мощные вооруженные силы. Иначе, запугивает Боулс, мы окажемся „рано или поздно живущими в мире, где будут господствовать Советы“.[621] Честного анализа отношений с миром не получилось.
В работе „Программа на 1961 год“ Боулс как бы суммирует свои взгляды на политику США. Не без основания ее можно отнести к тем работам, которые начали идеологическую подготовку „курса Кеннеди“. Боулс признает, что американский народ устал и больше чего бы то ни было другого он хочет мира и спокойствия. Народ США не желает, чтобы его дети маршировали на войну, а города были разрушены.
Политика, которую проводит правительство, „бесцельна и противоречива“. Коммунисты говорили о мире и дружбе, мы же настоятельно повторяли уставшему миру избитые лозунги „холодной войны“. В результате „русские завоевали всеобщее признание за свое стремление покончить с „холодной войной““.[622] Автор критикует „узкое понимание“ успехов Советского Союза лишь как военных или экономических. Это вызов нашей вере, нашему образованию, нашим ценностям, нашей технологии, нашей экономической системе, нашей жизнеспособности и нашей способности общаться не только друг с другом, но и со всем человечеством.
Новая обстановка требовала новых аргументов. Устав от критики, пометавшись из стороны в сторону в поисках доктрин, учитывающих реальности мировой обстановки, многие политологи вернулись к старому, уже обкатанному тезису: Советский Союз ждет случая, чтобы напасть на США. Все вернулось на круги своя. После второй мировой войны, оказывается, только американская атомная бомба удержала Советский Союз от нападения на США. А вот, мол, после 1957 года, пишет У. Ростоу, Советы предприняли новое наступление на „свободный мир“, начали „ядерный шантаж“, с тем чтобы понудить Запад к отступлению. При этом Ростоу заявляет, что коммунисты ради достижения „мирового господства“ готовы на все, вплоть „до прямого нападения“ на США.[623] Какой же отсюда вывод? Его дает другой апостол войны, С. Поссони. Такая позиция Советского Союза может „навязать американцам стратегию превентивного, или упреждающего, удара“.[624] Поэтому остается хотя и чреватый войной, но единственный путь — милитаризация и гонка вооружений. О чем бы ни говорили американские идеологи, вывод один: милитаризация. Хоть война, хоть мир, а вооружаться нужно беспрерывно.
Много доктрин выдвинули американские идеологи после 1957 года. Проникнутых страхом и раздражением. Аналитических и воинственно-крикливых. Но, пожалуй, всем им присуща озабоченность за положение США в мире в условиях, сложившихся после запуска первого спутника Земли. Вильямс, например, в книге „Трагедия американской дипломатии“ признает „глубокий кризис“ политики США. Автор обвиняет послевоенные правительства в том, что их действиями была создана гнетущая обстановка страха и ожидания военной катастрофы. Базируя свою политику на идее „крестового похода против коммунизма“, внешняя политика США „закрыла дверь любым результатам, кроме „холодной войны““.[625] А. Этзиони в работе „Трудный путь к миру“ рассказывает о том, как однажды американский летчик-истребитель, выпустив снаряды, развил такую скорость самолета, что обогнал собственные снаряды и был сбит ими. „Часто кажется, что мы (американцы) следуем по стопам этого летчика“.[626]
Некоторые авторы выражают обоснованное беспокойство относительно того, что американцы имеют явно превратное представление о политике правительства. В книге „Государство войны“ отмечается, например, что действительная картина агрессивного милитаризма резко расходится с мнением среднего американца о своей стране, которая кажется ему жаждущей только мира. А факты говорят об иллюзорности подобного представления, они показывают, что государство войны должно найти свое окончательное выражение в войне. Всему миру известно, продолжает автор этой книги, что американский империализм стремится переделать мир „по своему образу и подобию“.[627] Все это, с тревогой отмечается в книге У. Ледерера „Нация баранов“, может привести к печальному финалу национальной драмы: американцы превратятся в баранов, не знающих, что их ведут на убой. Но может произойти и другое. Как писал последний оставшийся в живых из братьев Кеннеди — Эдвард, многие из американцев, потеряв веру в собственную систему, придут к заключению, что она „не стоит того, чтобы ее спасать“.[628]
Дж. Ньюмэн в книге „Правление безумия“ предостерегает против „тенденции, находящей выражение в многочисленных попытках заставить американский народ принять идею ядерной войны и убедить его в том, что убежища дадут возможность уцелеть большинству из нас“.[629] Кстати, об убежищах, упомянутых Ньюмэном. Их строительство в то время превратилось в национальный психоз. Для разжигания его проводились всеобщие тревоги. На сооружении частных и коллективных убежищ, на визгливой пропаганде вокруг этой национальной аферы наживались строительные компании, но не только. Авантюра с убежищами поддерживала страх американцев перед войной, взвинчивала нервы нации. Предполагалось, что после воя сирены и торопливой рыси в подземный склеп американец будет не так критичен к росту налогов и восприимчивее к пропаганде войны.
Но не всегда все идет, как хотелось бы. Так и с убежищами. В книге „Прячущаяся Америка“ рассказывается следующее. В июне 1961 года президент Кеннеди призвал строить противоатомные убежища. Появились специальные компании, предлагавшие все, что потребуется человеку под землей во время атомной войны. Мошенничество разрасталось. В продажу поступила даже консервированная вода. Началось микрофильмирование наиболее важных документов. В штате Небраска, проявляя трогательную заботу о сохранении коровьего рода после ядерной войны, правительство построило убежище на 77 коров, 2 быка и 3 пастухов. Общенациональная паника, однако, дала совсем не те результаты, которые ожидались. Подземные убежища подействовали, „словно бульдозер, разворотивший скалы апатии в американской жизни“.[630] Многие „впервые осознали, что холодная война — штука чрезвычайно серьезная. Эти люди поняли, наконец, что если не найти выхода, произойдет катастрофа“.[631]
Как верно заметил К. Казинс, „если ту энергию, деньги и ресурсы, которые сейчас тратятся на убежища, направить не создание лучшего мира, то
Много критики выпало в это время на долю военных. Отмечают, что их роль в делах государства не имеет прецедента в истории страны. Если учесть „наследственный“ аморализм американской военщины, то опасность провокаций возрастает многократно. У профессиональных стратегов, отмечает автор работы „Стратегия и совесть“, профессиональная глухота к голосу совести. „Для стратега цели — всегда лишь кружки на карте. Многократное убийство — соответствующий коэффициент. Ядерный потенциал — понятие, аналогичное теплоемкости, электрическому потенциалу или кредитоспособности концерна“.[635] Пропаганда войны падает на весьма благодатную почву равнодушия. Американцы, как отмечает Раппопорт, не имеют позитивной национальной цели, что делает их восприимчивыми к ложной и гибельной пропаганде крестового антикоммунистического похода. В американском обществе господствует самодовольство, совесть его спит. Американцы любят звуки военных труб и парады, ибо они и понятия не имеют об ужасах войны, которая всегда обходила их стороной. Не встречая сопротивления, пропаганда, на которую монополии тратят огромные деньги, ведет преступную проповедъ войны, а правящие круги страны — „глупую, грязную и опасную игру интриг и подрывных действий“.[636]
Реалистически мыслящие ученые пытались и пытаются доказать пагубность термоядерной войны.
