— И где он сейчас?
— Убили какие-то зэки. Светлана год оплакивала. В Москву ездила…
— Помню Ершова. Хорошо помню. Славный был парень, — отозвался о нем Щукин. — Общественник. Руководил самодеятельностью… Но с ним еще был Шилов. Этакий белобрысый мордастый здоровяк. Спортом увлекался. Где он теперь?
Отец опустил голову. Ему не хотелось говорить о Шилове:
— Про Шилова ничего не скажу. Не знаю. По извещению — пропал без вести.
— Где? На фронте?
— Да нет. В военном училище. Говорят, утонул.
Молодой Щукин с недоверием взглянул на отца и
присвистнул в знак несогласия с ним, что Шилов утонул:
— Шилов, говоришь, утонул? Да этого быть не может. Его в море не утопить. Скорее он сам любого пловца утопит.
— Не знаю…
На другой день, провожая Светлану, Щукин спросил о Ершове. Светлана без утайки рассказала о бывшем женихе и вызвала у своего ухажера уважительное отношение к этому человеку. Щукин снял фуражку и молчанием почтил память боевого земляка. Щукина смущало бесследное исчезновение Ершова, явившегося якобы жертвой каких-то заключенных беглецов. Он не мог представить себе, чтобы преступники из-за куска хлеба убили человека да еще военного, героя, и усомнился в правильности выводов следственных органов.
— Слушай, Светлана, — сказал Щукин, надевая фуражку, и прищуренным глазом глядя куда-то вдаль. Мне кажется, Ершова убили не заключенные.
— А кто?
— Ты уверена, что Шилов утонул?
Светлана побледнела и сжала губы. Ей не хотелось, как не хотелось и старому Щукину, вспоминать о Шилове. Станционные старухи с Феоктистой и так много наплели о нем всякой несуразицы, от которой человека тошнит. Правда, в последнее время, когда после смерти Данилыча старший сын увез Феоктисту на Кубань, о Шилове перестали чесать языки. Но Светлана его не оправдывала, а ответила Щукину, чтобы удовлетворить его любопытство.
— Ты хочешь сказать, что Шилов дезертировал?
— Вот именно.
— Ершов писал, что у следователя Невзорова тоже такое мнение.
— Мнения недостаточно. Надо вытащить Шилова из подвала, показать людям и предъявить ему обвинение в убийстве Ершова. Это дело его рук.
— Не знаю, — задумчиво проговорила Светлана. — Кто будет этим делом заниматься? Если б у Ершова были родственники…
— А ты?
— С меня хватит, Саша, — дрогнувшим голосом сказала Светлана. — Ершова все равно не поднять из могилы. Тем более, у меня теперь есть ты…
— А все же? Ради справедливости?
— Взялся было Данилыч, — метнулась она в сторону, — да скоропостижно скончался. А больше никому не нужно. Так все и заглохло.
Покойный Ершов чуть не рассорил живых друзей. Светлана холодно простилась со Щукиным и, не сказав 'до свидания', медленно поднялась на крыльцо.
Увидев слезы на лице дочери, Мария Михайловна узнала, в чем дело и, подсев к Светлане на диван, с восхищением сказала:
— Чудесный парень! Есть в нем что-то от Саши Ершова… Наверно, честность и благородство души…
Боясь испортить близкие отношения со Светланой, Щукин с этого вечера больше не вспоминал Ершова, и взаимная привязанность молодых людей укреплялась с каждым днем. Время продвигалось к свадьбе.
Пока не начались ремонтные работы по подготовке техники к весеннему севу, Иван Иванович выхлопотал у директора отпуск, чтобы сыграть свадьбу. Сразу же после Октябрьских, в воскресенье, нарядившись по-стариковски в яловые сапоги, пахнущие дегтем, в черный костюм с жилеткой и перекинув через плечо рушник, он взял с собой сына и отправился к Сидельниковым.
— Добро пожаловать, дорогие гости, — радушно встретила их хозяйка, поставленная дочерью в известность о цели прихода, и приняла верхнюю одежду.
— Ну вот, — начал было с кухонного порога Иван Иванович, но сын на него прицыкнул, и оба они прошли в горницу.
Накрыв стол и усадив гостей, Мария Михайловна подозвала Светлану, выслушала свата, всплакнула и, не встретив возражения со стороны дочери, согласилась выдать Светлану за Александра, только с одним условием.
— С каким же, позвольте полюбопытствовать, дорогая Мария Михайловна? — вежливо спросил Иван Иванович, поглядывая на сына.
— После свадьбы молодые будут жить в моем доме.
Обменявшись доброжелательными взглядами, Щукины решили не возражать.
— Это можно, — сказал отец и заверил строгую сватью, что его сын будет достойным ее дочери мужем и заботливым хозяином.
Свадьбу назначили на шестое декабря. Мария Михайловна тоже взяла отпуск и вместе с Иваном Ивановичем включилась в подготовку свадьбы.
Узнав о состоявшейся помолвке Светланы и Щукина, Татьяна Федоровна в тот же вечер сказала об этом сыну и сама заплакала. Шилов побледнел, растерялся, неторопливо опустил отяжелевшую голову, будто его ошарашили ножевым ударом и лезвие остановилось против сердца. Он схватился за сердце и, постепенно приходя в себя, тоже пустил слезу. Ведь он любил Светлану и хотел, чтобы она как можно дольше оставалась незамужней, хотя Шилов ни на что уже не надеялся и Светлана для него навсегда была потеряна.
А сколько раз за эти четыре года, наблюдая с чердака за большаком, он пожирал ее влюбленными глазами, когда Светлана проходила по дороге и с грустью поглядывала на заколоченные окна ершовского дома! Шилов на расстоянии видел ее некричащий, но словно выточенный бюст, удивительно красивое лицо, гибкий стан, схваченный модным сиреневым платьем, слышал замедленные дробные шажки с ударами каблучков о дорожный камень, угадывал учащенное дыхание и трепетное биение ее сердца.
Он вспомнил школьные годы, когда с Ершовым провожали Светлану до сидельниковской калитки и Светлана, весело улыбаясь, посылала им с крыльца воздушные поцелуи, исчезала в сенях.
Наконец вспомнил 1941-й год, многолюдный перрон, тревожные свистки паровозов, когда отправлялись на фронт и, отозвав Светлану в сторонку, засыпали ее вопросами. Один из вопросов — замужество. Светлана отвечала, что выйдет за того, кто вернется героем. Героем вернулся Ершов. Теперь — ни Ершова, ни прежней Светланы. Светлана отдала свое сердце другому.
— Не убивайся, дитятко. Ты думаешь, мне не больно? Больно. Ох, как больно! Я тоже, Мишенька, хотела видеть Светлану своей невесткой.
— Ладно, мама, — смирился Шилов. — Нам ее не удержать. Пускай выходит… Может, нас оставит в покое. Ты ей подарок к свадьбе приготовь.
— Приготовлю, дитятко. Хоть надоумил, — согласилась Татьяна Федоровна и, взяв со стола лампу, вышла в сени, где стоял сундук Ершовых. Битый час она возилась с нарядами Анны Андреевны, перекладывала их с места на место, подолгу разглядывала, сортировала и, наконец, вошла в горницу с накрахмаленной скатертью тонкого полотна с кистями и богатыми узорами в центре и по краям. Татьяна Федоровна развернула ее и показала сыну.
— Вот эту скатерть и подари, — посоветовал Шилов. Пусть знает нашу доброту и не обижается на нас.
— А не жирно ли будет, дитятко? — поскупилась Татьяна Федоровна. — По нынешним ценам ее за
