на ход истории и демонстрировали трагическую природу земного существования, но и мелкие, досадные промахи, например, когда кто-то забывает вычеркнуть имя отвергнутого кандидата в федеральные судьи, прежде чем передать список в Овальный кабинет. Высокопоставленные работники, даже сотрудники Аппарата Президента, все они были — я осознал это внезапно — во многом дилетантами вроде меня. Карьера, ведшая к посту, скажем, министра транспорта, не намного отличалась от карьеры, которая была у меня, спич-райтера. Все мы учились делу по ходу своей работы и у меня имелось столько же шансов сделать работу хорошо, как и у всех остальных. Я уже не чувствовал себя запуганным. Я чувствовал себя освобожденным.
Но это было раньше, в эпоху политики. В бизнес же школе я опять испытал чувство страха. Бизнес есть бизнес, в нем не место дилетантам-любителям. Мои однокурсники-'нелирики', со своим опытом банковского дела или консалтинга, обладали багажом навыков, которые у меня напрочь отсутствовали. Они пришли в Стенфорд, чтобы отполировать эти свои знания, а после выпуска их ждала работа в компаниях, которые — разумеется! — ждали от них новых идей по сбыту товаров, разработке передовых технологий и головокружительных, «волшебных» деяний на финансовых рынках. Как мне с ними ровняться?
Даже профессионалы делают ошибки.
Вот теперь я понял. Даже в бизнесе народ прокалывается. И, судя по всему, им разрешают жить дальше (тот представитель из Пи-энд-Джи после провала «Чинча» стал одним из высших руководителей компании). Самые лучшие из моих однокурсников тоже были всего лишь людьми. Они обладали рядом талантов, особенно когда речь идет о числах, но вот в вопросах бизнес-решений и рыночной проницательности я, пожалуй, мог бы выработать в себе аналогичные способности и выступать почти столь же хорошо, что и они. Впервые после прихода в Стенфорд я почувствовал, что и я — может быть — смогу преуспеть в бизнесе. Не просто не пропасть, а вот именно что преуспеть.
Наконец-то я начал осваиваться. После примера с «Чинчем» я стал больше внимания обращать на «стратмен», задаваясь вопросом, а не смогла бы Проктор энд Гэмбл избежать кучи проблем, если бы только применила такие, например, концепции, как 'стратегические активы', 'изолирующие механизмы', 'обращенная рента' или 'преимущества первого шага'. Я даже как-то после обеда провел пару часов в библиотеке, отыскивая финансовую информацию на Пи-энд-Джи и Юго-Западные Авиалинии, а затем попытался применить концепции из курса финансов и бухучета для анализа структуры капитала. Я начал даже удовольствие в этом находить.
Но вместо того, чтобы праздновать такое достижение (в голове даже рисовались картинки, как я созываю всех своих однокурсников и преподавателей на лужайку возле школы, затем забираюсь на террасу перед библиотекой и кричу в толпу: 'Эй, вы! Был я бестолковым, а теперь точка!'), последние недели весеннего семестра прошли так же, как и все прочие до них, только быстрее. Задачи практикума словно слились в одну, одна вечеринка сменяла следующую, один солнечный калифорнийский день набегал на другой… Словно часы-трехминутки: песок в последние секунд тридцать сыпется как будто быстрее. Я только-только, как уже говорил, начинал осваиваться в бизнес-школе. А учебный год уже почти завершился…
Когда из учебной части пришли бумаги для записи на предметы следующего, осеннего, семестра, я позвонил Стивену.
— На что похож второй курс? — спросил я.
— Узнаешь массу интересного, — ответил он. — Но самое важное: именно первый год. Когда он кончится, ты — эмбиэшник.
Вчера Сэм Барретт со своими соседями устроил вечеринку. Конор на нее прихватил из Сан-Франциско свою жену, Кэйт, и они до половины второго ночи пили пиво и танцевали. Филипп продемонстрировал свои замечательные способности и весь вечер напролет танцевал не с одной, а с двумя белокурыми студентками, в то время как Джо в танцах участия не принимал, а обменивался репликами то с одним из однокурсников, то смеялся какой-то шутке с другим и в общем весело проводил время, но не забывая при этом пообщаться с как можно большим числом людей. Руперт Дапплин изображал из себя дворецкого, циркулируя по гостиной с подносом для выпивки, пока наконец Дженнифер не сказала: 'Руперт, бросай свой поднос и давай танцевать', после чего за локоть вытащила его на террасу. В полночь Сэм взобрался на стол для пикника и все сгрудились вокруг.
'Мы прорвались через осенний семестр!' Крики «ура». 'Мы прорвались и через зимний!' Вновь крики. 'А теперь и через весенний!' Восторженные вопли. 'Я не знаю, как вы, но мне кажется, мы заслужили шампанского!' После этих слов он спрыгнул со столика и распахнул холодильник, где у него был припасен целый ящик дешевого игристого. Джо, Конор, Гуннар и все остальные потянулись за бутылками и принялись их встряхивать, чтобы полет пробок сопровождался пенными фонтанами.
Дзэн был первым, кто решил прыгнуть в бассейн. 'Айиия-а!' — выкрикнул он и, не разоблачаясь, исчез в воде, взметнув за собой стену брызг. За ним последовал Сэм. Потом Конор и Кэйт, потом Дженнифер и Руперт, Джо, Луиза, Мистер Корифей и Мистер Совершенство, Филипп со своими блондинками… Все мы попрыгали в бассейн, брызгаясь, хохоча и дурачась, по-собачьи пробираясь к бортику за своими бокалами с шампанским.
Я написал об этом не оттого, что эта вечеринка была какой-то особенной: если не считать шампанского и купания в бассейне, она ничем не отличалась от полудюжины тех, на которые я ходил в течение прошедшего семестра. Но поскольку через неделю заканчивались занятия, мне кажется, тот вечер ближе всего можно считать официальным праздником.
Экзаменационная сессия весеннего семестра полностью отличалась от осени и зимы. Я бы сказал, обстановка была проще, хотя в Калифорнии для таких вещей принято использовать выражение более живое и точное: весенняя сессия — это 'расслабуха'.
Экзамен по 'Истории американского бизнеса' вообще, можно сказать, был не экзаменом, а курсовым проектом. Я выбрал себе такой вопрос: 'Хотя лидеры американского бизнеса зачастую производят впечатление параноиков, для этого имеются все основания, так как они функционируют в обществе, которое посылает им противоречивые сигналы о том, что от них требуется, какая линия поведения разрешена и какие именно выгоды для себя они могут ожидать. Обсудить это высказывание на конкретных примерах'.
Я процитировал примеры из т. н. эпохи «баронов-грабителей». Согласно стандартной теории, когда фирма достигает монополистического положения, она задирает цены на свои товары, высасывая всю кровь из потребителей. Но практически никто из «баронов» этого не делал. Карнеги в сталелитейной промышленности, Рокфеллер в нефтяной, Форд в автомобильной — все они цены снижали, причем непрерывно совершенствуя при этом технику производства и распределения. К тому времени, когда они состарились, нация оказалась трансформирована. Дешевая нефть Рокфеллера была тем самым горючим, которое питало индустриализацию. Дешевая сталь Карнеги позволила построить железные дороги Америки и ее города. Фордовские модели «Т» и «А» стали автомашинами для широких масс. Каждый из этих людей получил свою выгоду, а именно, немыслимое богатство. Но в тот или иной момент каждый из них становился мишенью для общественного негодования. Рокфеллеру, например, пришлось даже увидеть, как его компанию, Стандард Ойл, государственным указом разбили на куски. Когда у тебя на руках такая богатая тема для обсуждения, можно разогнаться на добрую дюжину страниц. Я закончил свое эссе за полтора дня, потом сходил к офису профессора Фонта и сунул свой курсовик ему под дверь, на три дня раньше срока.
Экзамен у профессора Хили по 'Бизнесу в условиях меняющейся конъюнктуры' занял все полные четыре часа, подобно экзаменам в осенний и зимний семестры, хотя на этот раз требовалось написать только два эссе. Этот экзамен был чистым удовольствием. По крайней мере, для «лирика». Я быстро и со счастливым настроением писал свою работу, изредка поглядывая вокруг и наслаждаясь видом того, как инженеры и инвестмент-банкиры кусают свои карандаши и вскидывают глаза к потолку в поисках нужных слов, то есть именно так, как я это делал раньше, сражаясь с цифрами. Месть! Ответный удар! 'Бизнес в условиях меняющейся конъюнктуры' оказался единственным предметом за все мои два года в Стенфорде, по которому я заслуженно получил самую высокую отметку: 'Эйч'.
На «стратмене» Моррис завершил курс тем, что раздал всем по комплекту своих собственных тезисов.
