стихотворение собравшимся в кабинете типографам, наборщикам и клеркам, решив положиться на их суд.
Услышав, что служащие издательства присоединились к мнению своего босса и его коллеги, писатель был шокирован и оскорблен.
Он потемнел лицом.
— Молодой автор, — заговорил Эдгар угрюмо, — борющийся с отчаянной и отвратительной бедностью, не получая никакого сочувствия от мира: от таких, как вы, не способных понять его нужд, — этот молодой писатель по просьбе издателей сочиняет и читает свои произведения, надеясь на вознаграждение. Но ничего не получает взамен. Так? Я спрашиваю: вы этого хотите, господа? Такова плата за литературу?
По и представить себе не мог, что собравшиеся не уделят ему должного внимания. Критик снова попытался начать читать — на этот раз всецело углубившись в текст стихотворения, — но Грэхэм заявил, что они на сегодня слышали уже достаточно, сроки сдачи номера поджимают и пора возвращаться к работе.
При некотором всеобщем замешательстве среди присутствующих по кругу пустили шляпу. И хотя стихотворение о черной птице не приняли к публикации, поэт получил сумму в пятнадцать долларов — как ему сказали, ради жены и добрейшей тетушки, миссис Клемм.
«Нью-Йорк миррор» выходит каждую субботу, утром.
Три доллара в год, оплата вперед.
Редакция расположена по адресу: угол Нассау-стрит и Энн-стрит.
Том 1. Нью-Йорк, суббота, 8 февраля, номер XVIII.
Мы получили разрешение перепечатать, предварив ожидаемую публикацию во 2-м номере «Америкэн ревю», это замечательное стихотворение… Оно являет собой единственный в своем роде и самый впечатляющий пример «поэзии момента», известный американской литературе. Тонкостью же замысла, изумительным искусством стихосложения, неизменно высоким полетом фантазии и «зловещим очарованием» произведение это превосходит все, что создано пишущими по-английски поэтами. Речь идет об одном из тех «литературных деликатесов», которыми питается наше воображение. Строки эти навсегда останутся в памяти всякого, кто их прочтет.[26]
Ворон Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий, Задремал я над страницей фолианта одного, И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал, Будто глухо так застукал в двери дома моего. «Гость, — сказал я, — там стучится в двери дома моего, Гость — и больше ничего». Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный, И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер. Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали Облегченье от печали по утраченной Линор, Но святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор, — Безыменной здесь с тех пор. Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего, И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало: «Это гость лишь запоздалый у порога моего, Гость какой-то запоздалый у порога моего, Гость — и больше ничего». И, оправясь от испуга, гостя встретил я, как друга. «Извините, сэр иль леди, — я приветствовал его, — Задремал я здесь от скуки, и так тихи были звуки, Так неслышны ваши стуки в двери дома моего, Что я вас едва услышал», — дверь открыл я: никого, Тьма — и больше ничего. Тьмой полночной окруженный, так стоял я, погруженный, В грезы, что еще не снились никому до этих пор; Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака, Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: «Линор!» Это я шепнул, и эхо прошептало мне: «Линор!» Прошептало, как укор. В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери И услышал стук такой же, но отчетливей того. «Это тот же стук недавний, — я сказал, — в окно за ставней Ветер воет неспроста в ней у окошка моего, Это ветер стукнул ставней у окошка моего, Ветер — больше ничего». Только приоткрыл я ставни — вышел Ворон стародавний, Шумно оправляя траур оперенья своего: Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твердо; С видом леди или лорда у порога моего, Над дверьми на бюст Паллады у порога моего Сел — и больше ничего. И, очнувшись от печали, улыбнулся я вначале, Видя важность черной птицы, чопорный ее задор, Я сказал: «Твой вид задорен, твой хохол облезлый череп, О зловещий древний ворон, там, где мрак Плутон простер, 
