ладонью. — Проклятье, я об этом не подумал.
— Он очень опасный человек, Лукас, — сказала Элла. — В специальной литературе таких людей называют психопатами.
Лукас ехал в «Лост ривер», не в силах справиться с тревогой. Театр был закрыт, но полицейский заметил, что в вестибюле сидит женщина и рисует. Он постучал в стеклянную дверь, а когда художница его увидела, показал жетон.
— Кэсси здесь? — спросил он, когда она отперла дверь.
— У нас репетиция, — сказала женщина. — Все сейчас на сцене.
Дэвенпорт прошел по коридору в зал. Прожектора были включены, люди расхаживали или стояли около сцены и оркестровой ямы перед ней. Два или три человека сидели в креслах и что-то обсуждали. Половина белых актеров была загримирована под негров с большими белыми губами, а двое чернокожих — под белых. Кэсси увидела Лукаса, помахала рукой, что-то сказала режиссеру, и они вместе подошли к лейтенанту.
— Я хочу немного осмотреться, если вы не против, — обратился к ним Лукас. — Вам не помешает, если я побуду здесь какое-то время?
— Смотреть пока не на что, — ответил режиссер, слегка опустив уголки накрашенных губ. — Вы можете остаться, но увидите только диалоги.
— Репетиция будет продолжаться еще около часа, — сказала актриса.
Ее зеленые глаза были подобны светильникам, проглядывающим сквозь темную краску.
— Как насчет французской кухни? После того, как вы закончите, если у тебя нет других планов?
— Звучит заманчиво. — Она немного отошла от Лукаса и добавила: — Через час.
Дэвенпорт прошел до середины зала вдоль уходящих вверх рядов кресел и сел, чтобы понаблюдать за репетицией. «Белое лицо» было жесткой, но остроумной сатирой на расовую сегрегацию прошлого. Дюжину отдельных сцен объединяли аранжированные мелодии девятнадцатого столетия. Режиссер часто останавливал актеров, они спорили, меняли текст и мизансцены. Получалось своеобразное шоу: жонглирование, чечетка и рэп, шутки, игра на банджо.
В одном из эпизодов двое чернокожих актеров изображали профессиональных игроков в гольф, пытающихся проникнуть в закрытый клуб для белых. В этом маленьком эпизоде Кэсси играла роль южной красавицы негритянки из колледжа, которая пыталась выяснить отношения с чернокожим актером, загримированным под белого.
В более мрачном эпизоде крупный мужчина в фетровой шляпе с загнутыми полями грабил белых прохожих в парке. И хотя он был явно загримирован под негра, ни одна из его жертв, когда они давали показания полицейским, не сказала, что он белый, хотя все знали правду.
Когда этот эпизод закончился, участники принялись спорить. По мнению некоторых, эта сцена нарушала ритм всего спектакля. Двое чернокожих актеров, которые должны были принять окончательное решение, разошлись во мнениях. Один из них — его больше интересовала техническая сторона спектакля — говорил, что сцену следует убрать; второй подчеркивал социальную значимость эпизода и считал, что его нужно оставить.
Режиссер повернулся к залу.
— А что думает полиция? — спросил он.
— Мне кажется, что сцена получилась довольно сильной, — ответил Лукас. — Она не похожа на другие, но дает спектаклю нечто новое.
— Хорошо. Тогда давайте ее оставим, во всяком случае пока, — решил режиссер.
Когда репетиция закончилась, Лукас посидел с Кэсси и полудюжиной других актеров, пока они стирали грим с лиц. Актера, играющего грабителя, среди них не оказалось. Уходя, Дэвенпорт увидел его на сцене, где он репетировал танец, с которым выступал в спектакле.
— Карло, — сказала Кэсси. — Он много работает.
Они поели и поехали к Лукасу. Кэсси плюхнулась на диван в гостиной.
— Знаешь, почему так плохо быть бедной? Приходится все время работать. А если ты богат, то можешь взять шесть недель отпуска. Вот чего мне не хватает — в течение шести недель смотреть днем телевизор.
— Это намного лучше, чем ежедневные новости, — сказал Лукас. Он сел на диван, приподнял ноги Кэсси и положил их к себе на колени. — По крайней мере, что касается сериалов, знаешь наверняка, что тебе вешают лапшу на уши.
— Мы можем пофилософствовать о средствах массовой информации и завести умный разговор или немного похулиганить, — сказала женщина. — Что ты выбираешь?
— Угадай, — ответил Лукас.
Вечером ему позвонил Дел.
— Извини, что давно не давал о себе знать.
— Все нормально, — сказал Лукас. — Что нового?
— Я дважды встречался с Шерил, и она начала говорить. Я все время повторял, что меня не интересует Беккер, но она не могла остановиться.
— А я что говорил? — напомнил Лукас.
— Мерзавец, — проворчал Дел. — Знаешь, она мне понравилась… Так или иначе, но она думает, что Беккер принимает какой-то наркотик. «Спид», кокаин или еще что-то. Она сказала, что иногда во время секса он вел себя как псих, делал странные вещи, начинал бредить, плевался…
— Извращенец?
— Не совсем. Насколько я понял, секс был нормальным, просто иногда Беккер терял над собой контроль. Он с яростью набрасывался на нее, а после этого относился к ней как к мебели. Не хотел слушать, что она говорит, не хотел с ней обниматься. Обычно он приносил с собой книгу и читал до тех пор, пока у него не появлялась эрекция, и тогда все начиналось сначала.
— Ну, это далеко не самое худшее из того, что бывает.
— Завтра я собираюсь встретиться с ней еще раз.
— А ты можешь сделать так, чтобы Беккер узнал о ваших встречах?
— Зачем? — удивился Дел.
— Чтобы немного надавить на него. Мы ведем за ним слежку, значит, ей ничего не грозит.
— Мм… да, пожалуй, я что-нибудь придумаю. Может быть, уговорю Шерил позвонить ему и упомянуть обо мне.
— Попробуй, — сказал Лукас.
Глава
19
Телефон зазвонил в три часа ночи.
Кэсси лежала на спине, свет уличного фонаря просачивался сквозь шторы, и Лукас с трудом различал очертания ее тела: одеяло подтянуто к самой шее, кулачки сжаты, словно она видит грустные сны.
Он на цыпочках прошел на кухню и снял трубку.
— Лукас, это диспетчер Кэти, — услышал он голос, в котором уловил сочувствие. — Извини, что разбудила тебя, но нам позвонил врач, он говорит, что речь идет о твоей дочери.
У Лукаса сжалось сердце.
— О боже! Соедини меня с ним.
— Сейчас…
Несколько секунд он ничего не слышал, а потом уловил звук дыхания и резко произнес:
— Дэвенпорт слушает.
