картошки поем, погреюсь. Не идет!
– Ружье-то стреляет? А ну-ка?!
Кадыков протянул руку, Максим проворно снял ружье и подал.
– Зачем же ты ружье отдал? А ну-ка я тебя этим ружьем да по уху? А хлеб казенный увезу?
– Дак на то вам и власть дадена.
– Ты же часовой! Ты никаким властям не подчиняешься, только тому, кто тебя ставил. – Кадыков свалил вправо хвостовик, переломил ствол – ружье было заряжено. – Кто тебя поставил на пост?
– Председатель Кречев.
– Вот ему и подчиняйся. Больше никого не слушай. На, держи! – вернул Кадыков ружье.
Максим взялся за веревочную поцепку и закинул ружье за спину, как кошелку.
– Как же у тебя из-под носу яблоки увезли?
– Так вот и увезли. Из ружьев палили, отогнали нас ажно к Волчьему оврагу.
– Сколько вас было?
– Я да Маркел.
– А вы чего ж не стреляли?
– Дак у нас одно ружье на двоих с одним патроном. На крайний случай, ежели сильничать начнут. Они ж с трех концов палили. Куды тут!
– Хороши сторожа. Нечего сказать… Ты хоть видел, куда ваши яблоки повезли? По какой дороге?
– Повезли в Тиханово на двух подводах.
– В какой конец?
– В Нахаловский… В какой же ишшо?
– Ладно… Разберемся, – сказал Кадыков.
Он сходил в казенку, купил поллитру сладкой наливки облепихи и зашел к Насте Гредной. Несмотря на позднее время, хозяева все еще дрыхли, – Настя лежала на печи, как в окопе, наружу торчали только ее подшитые валенки носами кверху. Степан, завернувшись в свиту, валялся на деревянной кровати в шапке с завязанными ушами, лицом к стенке. В избе было холодно, пар валил изо рта, как в предбаннике.
– Есть кто живой? – спросил Кадыков, переступая порог.
– Кого там черт занес? – нехотя отозвалась Настя, и даже валенки ее не шевельнулись. Она проявляла интерес только к тому, что свершалось на улице, у себя же в избе она делалась сумрачной и глухой.
Степан приподнял голову и, увидев фуражку со звездой на Кадыкове, вдруг застонал.
– Ты что, или заболел? – спросил его Кадыков.
– Заморила, проклятая баба. Всюю ночь у окна просидит, а потом дрыхнет до обеда. – Степан встал с постели, опустил на пол ноги, обутые в валенки. – Веришь ай нет, в валенках ноги зашлись от холода.
– Что ж вы не топите избу?
– Спроси вон ее, ведьму, – кивнул Степан на печь.
– Сперва надо избу ухетать, а потом топить, – отозвалась Настя. – Сделай, говорю, защиток вокруг избы, все теплее будет.
– Изба не сарай. Что ж вокруг нее застреху делать? От людей совестно, – сказал Степан.
– Ну и не кряхти, ежели совестно.
– Слезай, Настя! У меня тут есть обогревательная. – Кадыков поставил бутылку на стол и сам сел на скамью.
– Это каким тебя добрым ветром занесло? – веселея, спросил Степан.
– Да иду вот по селу, вижу – окна замуравели, зацвели серебряными цветиками. Дай, думаю, загляну. Хоть печку растоплю им – не то замерзнут.
Настя подняла голову, приставила очко к единственному оку и, разглядев бутылку на столе, проворно слезла с печки.
– Ну, погреемся, хозяйка? – обернулся к ней Кадыков и потер ладони. – Давай стаканы.
Настя достала стаканы с полки, занавешенной шторкой, поставила на стол. Выжидательно спросила:
– А как же насчет закуски? У нас ведь, окромя квашеной капусты, ничего нет.
– Эту не закусывают, – сказал Кадыков, разливая облепиху, – она сладкая. Вроде чая с сахаром. Ну, будьте здоровы!
– Спасибо вам, Зиновий Тимофеевич. – Степан слегка поклонился и выпил залпом.
Настя долго тянула и кривилась.
– Ты чего морщишься? Или горько? – спросил Кадыков.
– Вино, она и есть вино. Ты ее пьешь, а тебе страшно, инда сердце замирает, – ответила Настя, ставя стакан. – А вы чего ж не пьете? – А сама поглядывала на оставшееся вино в бутылке.
